В коридоре я слышу, как шумит вода в ванной. Значит, Ева встала совершенно недавно. Я иду на кухню и ставлю чайник кипятиться, затем засыпаю две ложки кофе в кружку и терпеливо дожидаюсь, пока нагреется вода. В голове возникает мысль сделать чай для Евы, но отказываюсь от этой идеи. Вместо этого усаживаюсь за барную стойку и делаю несколько больших глотков кофе. Горячая жидкость обжигает горло и бодрит, разгоняя загустевшую кровь по венам. Кофе — ещё один способ держаться на плаву.
Я думаю о сегодняшнем вечере. Мне нужно доставить товар. Элиот предложил помощь, но его навязчивость раздражает. Он не доверяет мне и на это есть причина: я втянул его в это дерьмо, но теперь уже поздно что-то исправлять. Элиот в меньшей степени похож на наркомана: он курит самокрутки с травой, но никогда не позволяет себе ничего тяжелее марихуаны. Я завидую ему в этом плане, почти ненавижу, но знаю, что Элиот — ещё один якорь в моей жизни. И, несмотря на это, я пытаюсь очернить его в глазах Мун. Это мерзко и подло, но меня бесит, что злодеем в этой истории оказываюсь я. Мне просто необходимо тянуть кого-то на дно, пока тону сам.
Итак, мне нужно доставить товар. Забрать его из точки и отвезти на другую. Ничего сложного. Простая, отработанная схема. Проблема в том, что я захочу что-нибудь прикарманить, поэтому мне нельзя заглядывать внутрь. Мне нужен сдерживающий фактор, и Элиот вполне подходит, но его скептично-осуждающий взгляд выводит из себя. Грёбанный заложник морали.
Я допиваю кофе почти до конца, когда Ева выходит из душа. Она крадётся по коридору, но из-за обостренного слуха я слышу каждый её шаг, и замирает, когда замечает меня на кухне. Она обёрнута в полотенце, длина которого едва доходит до середины бедра, с волос стекает вода, утопая в ложбинке между грудей. Девушка смотрит на меня неразборчивым взглядом с толикой непонимания, но я не хочу начинать разговор, поэтому просто оставляю свою кружку и ухожу в ванную. Я знаю, что если она начнёт говорить, то я непременно нагрублю: мы славно потрахались сегодня ночью, и я позволил ей уснуть в своей постели, но это не значит, что между нами всё в порядке. Она осознаёт данный факт, но всё равно тянется ко мне, как Икар к солнцу. Она глупая, но я отчего-то позволяю ей греться в моих лучах, заранее зная, что уничтожаю её. Я не хочу быть разрушительным, но по-другому не выходит.
Душ приводит мои мысли в некоторый порядок. В душевой кабинке пахнет шампунем Мун, и я поглубже вдыхаю её концентрированный аромат, проклиная себя за излишнюю сентиментальность. Про себя решаю, что Ева чертовски приятно пахнет, и отбрасываю эти раздумья в дальний ящик, напоминая себе, что у меня нет на это времени.
Когда я выхожу из душа, вытеревшись насухо, вновь закапав в глаза и осмотрев ванную на наличие посторонних предметов, из кухни доносятся свойственные завтраку звуки. Я знаю, что это не Мун: обычно она ведет себя достаточно тихо, — поэтому просто иду к себе в комнату и плотно закрываю дверь. Мне необходимо одеться и проверить пачку с сигаретами, закинув туда дозу живительного вещества. Любого.
Мне приходится включить верхний свет, чтобы отыскать вещи. На улице едва начинает светать. Я достаю последнюю имеющуюся порцию кокаина, запрятанную под ножкой кровати, и проталкиваю пакетик в пачку сигарет. Возможно, этого хватит на три-четыре дорожки.
Мне нужно поторопиться, чтобы перехватить Еву до того, как она ускачет. Её упрямство и недальновидность медленно перерастают в откровенную тупость. Её синяк на бедре говорит о многом, но она всё равно продолжает гнуть свою линию, наплевав на осторожность. Эта черта могла бы показаться очаровательной, но в большей степени она раздражающая.
Я надеваю футболку, сверху толстовку, затем джинсы и две пары носков: кончики пальцев на ногах немеют при ломке. На кухне сидит Элиза, её прямая спина и холодный взгляд вызывают резкий приступ отвращения, но я даже не морщу лицо, здороваясь с ней и исчезая в коридоре. По правде, Элиза отвратительная, и она действительно подходящая партия отцу. Когда они поженятся? Меня удивляет, что Ева впадает в панику при мысли о том, что Элиза выйдет замуж. Разве ей не плевать? Она откровенно ужасная мать, которая не любит свою дочь, но Мун — ребёнок. Она цепляется за мамину юбку. Возможно, так ей проще удержаться на плаву, может, это её якорь. Копаться в дебрях её нездорового сознания — кривая дорожка, потому что чем больше я проникаюсь её жизнью, тем больше хочу стать её частью. Я не менее отвратительный, чем Элиза.
