Внезапно экран одного из наших телефонов озаряется, освещая комнату ярким белым светом, и я отчётливо вижу губы и нос Флоренси, его закрытые глаза и подрагивающие во сне веки. Его лицо кажется чересчур бледным, а ресницы отбрасывают причудливую тень на кожу щёк. В таком свете Элиот кажется вампиром, мирно посапывающим в своей постели. От этой мысли я невольно хихикаю, но тут же закрываю рот рукой, чтобы случайно не разбудить парня. Он, впрочем, никак не реагирует и лишь рукой прикрывает глаза, спасаясь от яркого света. Но экран через мгновение гаснет, и комната вновь погружается во мрак.
Приподнявшись на кровати, отбрасываю одеяло и встаю, чтобы проверить, кому пришло сообщение. На цыпочках иду к столу, и тело покрывается мурашками от холода, который ощущается более отчётливо после того, как вылезаю из тёплой постели. Нажимаю на кнопку блокировки и вижу, что на моем экране пусто, а значит сообщение пришло Элиоту. Всего доля секунды уходит на то, чтобы решиться и проверить телефон парня. Прикусив щёку с внутренней стороны, тыкаю на дисплей. Тот загорается, как и мгновение до этого. Сообщение оказывается от незнакомого номера, но текст послания скрыт, и меня тут же одолевает паника. Тревога, ставшая постояльцем в моей голове, в разы усиливается, но я заставляю этого назойливого червячка замолчать хоть на секунду. Просто невыносимое чувство напряжения заставляет с силой стиснуть челюсти и убрать руку с чужого телефона.
«Это не мое дело, это не мое дело», — повторяю сама себе, пока поднимаюсь на кухню, чтобы выпить обезболивающее от разыгравшейся мигрени и, возможно, успокоительное. Оранжевый свет уличного фонаря озаряет небольшое пространство у раковины и плиту, бросает косые лучи на холодный пол. Не включая света, прохожу к тому шкафчику, куда недавно убрала аптечку, но всё это время думаю о сообщение на телефоне Элиота. Сотня теорий и догадок проносятся в голове, но ни одна из них не содержит ответа, способного удовлетворить мой истерзанный переживаниями ум.
«Все-таки успокоительные будут не лишними», — решаю я, роясь в ящике с медикаментами. Вынимаю из пластинки таблетку ибупрофена и кладу её на стол, чтобы отыскать ещё одну, но тут натыкаюсь на одиночную таблетку. На упаковке нет названия, но это — простая круглая таблетка с полоской посередине, ничем не отличающаяся от других лекарств, лежащих здесь. На раздумья уходит секунда или две, и я прячу маленькую упаковку в карман, пообещав потом подумать об этом.
Отыскав успокоительное, залпом выпиваю лекарства, а затем спускаюсь вниз. Нужно некоторое время, чтобы медикаменты подействовали, и поэтому ещё около двадцати минут я то слушаю размеренное дыхание Элиота, пытаясь понять, что чувствую от его горячей близости, то ударяюсь в болезненные воспоминания.
В какой-то момент глаза начинают слезиться, но я списываю всё на то, что лежу в темноте и около минуты не моргаю, погрузившись в собственные мысли. Я думаю о Крисе и его лице в тот момент, когда он лежал практически без дыхания в ванной, как блестела кровь на поверхности керамической белой раковины, стекая на пол густыми каплями. Думаю о том, как тряслись мои руки, когда я приподняла его голову, пытаясь понять, в сознании ли он. Вспоминаю, как дрожал голос, когда я звонила в скорую и попыталась назвать адрес, но буквы никак не желали складываться в правильные слова, а слова — в предложения. Я думаю о том, как участилось тогда моё дыхание и как гулко билось сердце, пока я стояла на коленях перед бледным телом Криса, а из его головы, соприкоснувшейся в момент падения с той самой раковиной, сочилась кровь, окрасившая мои руки и штаны в бордовый оттенок.
Картинки, картинки, картинки. Они мелькают в голове с бешеной скоростью. Я вижу их даже с широко распахнутыми глазами, и пожирающая всё вокруг темнота внушает страх.
Но затем я прижимаюсь ближе к Элиоту и — возможно, начинают действовать таблетки — усмиряю собственный пульс, позволяя себе провалиться в беспокойный сон.
***
Тридцать первое декабря.
Часы издают пронзительный дзинь. Никогда не слышала, чтобы они звучали так громко и чётко. В тишине гостиной эта трель превращается в своеобразный катализатор, который одновременно запускает несколько действий: Томас резко поднимается из-за стола, скрипнув ножками стула об идеальный паркет комнаты, мама роняет вилку, а я громко икаю. Со стороны это скорее походит на сцену из комедии девятнадцатого века, но в действительности происходящее не кажется смешным.
Взглянув на Томаса, я вижу, что его глаза горят бесноватым блеском, очевидно, вызванным отсутствием Криса. Его свирепый вид на мгновение сбивает с толку: обычно Шистад-старший сдержан и безэмоционален. Эта вспышка напоминает ту, что произошла несколько месяцев назад на отдыхе, когда он поймал Криса за руку и предупредил о наркотиках. Тогда я ещё не знала того, что известно сейчас, и в тот момент такое поведение казалось проявлением неконтролируемой агрессии, но теперь опасения Томаса мне более чем понятны.
