Приятного чтения!
Тридцать первое декабря.
Крепкая хватка на больном предплечье начинает доставать. На самом деле всё тело — болевая точка, но отнюдь не от сильных рук отца. Мелкая дрожь пробирает от ломки, меня слегка потрясывает, однако я могу контролировать это. Некоторое время.
— Лучше пусти, — говорю я, стараясь звучать в разы спокойнее, чем есть на деле. В груди клокочет гнев, вызванный отчасти тем, что действие дозы сходит на нет, но в большей мере виноват отец. Его пресловутые уверенность и убеждённость в собственной власти заставляют на мгновение стиснуть челюсти, но я тут же расслабляю их, не позволяя себе эту слабость.
— Где ты был? — в который раз кричит отец, и от его баса из ушей может пойти кровь, но я привыкший.
Я передёргиваю плечом в попытке сбросить надоедливую руку, но пальцы впиваются в вены, причиняя ещё большую боль и без того чувствительной коже. Кровь будто останавливается в том месте, где ощущается грубое прикосновение; от этого в руках появляется тремор, который уже не подвластен моему контролю. Всё же не стоило возвращаться сегодня.
Отец что-то кричит, но мои мысли крутятся вокруг нескольких вещей: щепотка кокаина, припрятанная в моей комнате, Бодвар и испуганный взгляд Евы. Последнее меня практически удивляет, ведь всё это время я был невероятно зол на неё и её глупость. Недальновидность. Неспособность подчиняться.
В конце концов я начинаю злиться по-настоящему, когда слюна попадает на моё веко. Отец рычит, как собака, и слюна у него брызжет так же, поэтому я не выдерживаю. Моё лицо кривится в гримасе отвращения, и я с силой дёргаю руку, вырываясь из раздражающих оков.
— Не смей трогать меня, — произношу я сквозь сжатые губы. Мне хочется ударить себя за эту кратковременную потерю контроля, но во рту становится сухо, а голова начинает пульсировать и кружиться; это значит только одно.
— Щенок, — рыкает Томас, пытаясь напугать меня этим-отцовским-тоном. Но мне давно не тринадцать, и на такую провокацию вряд ли поведусь. — Я знаю, что ты опять принимаешь. Ты испытываешь моё терпение, но я не позволю тебе вновь опозорить мою фамилию. На следующей неделе ты отправляешься на реабилитацию.
Он произносит это, глядя мне в глаза, пытаясь увеличить эффект угрозы, но внутри лишь пустота. Я не ощущаю ничего от идиотского заявления. Это проблема отходит на периферию в ту секунду, как только появляется, потому что центральной — и самой важной на данный момент — является лишь острая нехватка дозы, от которой вот-вот начнется одышка.
— Это твой подарок на Новый год, — говорит отец перед тем, как скрыться на лестнице.
Слова практически не жалят, и я даже готов усмехнуться из-за этого замечания, но прилипшая к спине футболка и выступившие капли пота на лбу напоминают о той самой необходимости, которая требует немедленного вмешательства.
Я закрываюсь в комнате и стягиваю потяжелевшее в несколько раз худи и пропитанную влагой футболку. Руки неконтролируемо трясутся, когда провожу ладонью по голове, убирая с лица нависшие пряди, чёрт бы их побрал. Практически падаю на колени, отчего тело пронзает дрожь, но не останавливаюсь ни на секунду, зная, что промедление — главный враг в данной ситуации. Дышать становится труднее, будто нос заложен, поэтому открываю рот, и вязкая слюна скатывается по подбородку, будто я ёбаный бульдог.
— Под ножкой кровати, — напоминаю себе, хотя не уверен, что произношу это вслух. Ощупываю продолговатую деревянную ножку, пытаясь отыскать заветный пакетик. Холодный целлофан действует обжигающе на кожу кончиков пальцев, но даже это не позволяет отдёрнуть ладонь.
Вытаскиваю его лёгким движением и тут же бросаюсь к столу. Ноги заплетаются из-за пронзительной боли, поэтому добираюсь до плоской поверхности лишь упершись в спинку кровати.
Руки всё делают сами: открывают пакетик и разравнивают содержимое в дорожку заученным движением. Я наклоняюсь и зажимаю одну ноздрю.
И через несколько минут жизнь снова обретает краски.
***
Темнота. Вокруг темно, потому что ночь или выключили свет? Возможно, это побочный эффект героина, и теперь я ослеп. В любом случае темнота динамическая: что-то вибрирует в воздухе, будто жужжит пчела или работает кондиционер на полной мощности. Сквозь подрагивающее молчание через мгновение начинает доносится звук: это равномерный механический писк, напоминающий индикатор на холодильнике, когда забываешь закрыть дверцу. Воспалённое сознание работает вяло, но в эту секунду я осознаю, что вокруг темно, потому что у меня закрыты глаза. Веки тяжёлые, будто налиты свинцом, а ресницы приклеены к скуле. Мозг посылает сигналы к зрительному нерву, и это действие отдаётся стреляющей болью в затылке.
Ладно, не так уж и важно видеть, что происходит, пока я могу прислушаться. Я напрягаю слух, но, кроме раздражающего писка в непосредственной близости от моего лица, ничто не издаёт звука. Может, сознание блокирует разговоры, может, я в изолированном пространстве, где главенствует тишина, исключая механизированные звуки аппарата. В любом случае слух подводит и оказывается бесполезным.
