Вываливаюсь в больничный коридор. Смазанным взглядом пробегаюсь по пространству вокруг — Элиза сидит на диванчике для ожидающих, закинув ногу на ногу и листая один из журналов. Прислоняюсь спиной к холодной стене, пытаясь вернуть самообладание, но это бесполезно — мне нечем дышать. В висках стучит, мир кружится с такой скоростью, что предметы превращаются в смазанные пятна. Я ощущаю, как гулко бьется сердце, и бесполезно пытаюсь заставить легкие работать.
В коридоре пахнет стерильностью и лекарствами, и от этого запаха становится только хуже. Все это напоминает мне о собственных сеансах в больнице, только сейчас в разы хуже — пульс будто стучит сразу в нескольких частях тела, и я думаю: не это ли называется разбитым сердцем? Мне нужно убраться отсюда.
Минуя мать, которая не замечает меня, петляю в бесконечных коридорах в поисках выхода, где будет свежий воздух. Редкие прохожие расступаются на моем пути, и я на подкошенных ногах наконец оказываюсь снаружи.
На мне простой белый свитер и джинсы, ветер бьёт в лицо и мороз тут же пробирается под одежду, но это спасительный, желанный холод. Он вызывает мурашки и отрезвляет. Я стою, подставив лицо ветру, и вдыхаю ледяной январский воздух. Идет мелкий снег, он оседает на моей одежде, впитываясь в ткань, дорогу запорошило, мои ботинки утопают в нём по щиколотку. Волосы выбились из пучка, ветер треплет их из стороны в сторону, отбрасывая на лицо. Мой рот приоткрыт в бешеном дыхании, из него выходит горячий воздух, образуя небольшие клубы пара, который тут же подхватывает поток и уносит.
Оглядываюсь в поисках спасения. Мир кажется заледеневшим, заключённым в искусственный снежный шар. Дыхание приходит в норму, но внутри всё пульсирует и жжётся, будто я выпила острый соус. Я прикрываю глаза в попытке утихомирить собственную панику, но под закрытыми веками тут же вспыхивает воспаленный образ Кристофера Шистада. Он будто выжжен на сетчатке глаз. В моей голове парень бесконечно повторяет: «Убирайся».
Я присаживаюсь на корточки и рукой загребаю только что выпавший снег. Он рассыпчатый, а не влажный, и тут же тает в моих руках. Загребаю ещё немного и подношу к лицу, размазывая колючую массу по лицу, отрезвляя себя. Мой организм болезненно реагирует на такие процедуры, посылая вспышку боли, но она помогает прийти в себя.
— Ева, вот ты где, — произносит Элиза за моей спиной, пока растаявшие капли снега стекают с моего лица. — Почему ты ушла и ничего не сказала?
Я слышу, как мать делает шаг за моей спиной, но не вторгается в личное пространство.
— Мне стало нехорошо, — отвечаю я, не поворачиваясь к ней.
— Мы едем домой, — говорит Элиза, стоя за мной, и я могу почти досконально представить недовольное выражение её лица в эту секунду. — Ты едешь?
— Конечно.
Я поднимаюсь с колен, одним движение смахиваю капли с щёк и поворачиваюсь к матери. Она стоит всего в двух метрах от меня. Её лицо, несмотря на мои предположения, выражает смесь усталости и смятения.
— Твоя куртка, — она протягивает мне пуховик, и я принимаю его.
На секунду кажется будто это не просто действие, а некий жест заботы или предложение мира, но я тут же отгоняю от себя эту мысль, хмуро взглянув на мать. Она смотрит в ответ несколько долгих мгновений и в её взгляде мелькает что-то такое, что напоминает проблеск понимания. Она открывает рот, и я почти жду чего-то, что перевернёт нашу жизнь с ног на голову.
— Идем, Томас ждет, — говорит она вместо шокирующей правды.
Но я уже знаю, что наш мир и так вверх тормашками.
***
Дни длятся бесконечно. Кажется, зимние каникулы не закончатся никогда. Все это время я просто существую — ем, хожу в душ и сплю. А ещё я снова пристрастилась к кофе. Это против правил, но иного выхода нет. Пустота внутри сменяется агонией и наоборот. Мне хочется сделать что-то, что встряхнет меня, встряхнет этот снежный шар, но сил не хватает даже на то, чтобы простоять в душе больше семи минут. Горячая вода жалит и будто прибивает меня к земле.
Крис все еще в больнице. Я больше не приезжаю туда и тем более ничего не спрашиваю у Элизы, но из обрывков их разговоров с Томасом, знаю, что Шистад в сознании и уже несколько дней мучается от ломки.
Честно говоря, я не помню сколько дней прошло с моего визита, потому что время превращается в вязкий комок, застрявший в горле. Я всё пытаюсь его проглотить, но ничего не выходит. Ко всему этому подмешивается неизвестность. Я хочу увидеть Эмили, услышать её голос, убедиться, что все в порядке, но по правде ничего не может быть в порядке. Она сама никак не связалась со мной, и это плохой знак. Поэтому я варюсь в неизвестности словно в адском котле.
Пару раз я порываюсь к телефону, чтобы позвонить Элиоту, но тут же отказываюсь от этой затеи, будто внутри есть что-то сдерживающее от необдуманных поступков. Возможно, это всего лишь глупая, наивная надежда. На что? Я и сама не знаю, а может и знаю, но боюсь признаться даже мысленно.
