И вдруг прошел слух о каком-то циркуляре, якобы полученном Светайлой, запрещающем брать пассажиров на спецрейсы. Все заволновались. И, не выдержав, отправили делегацию в поселковый аэропорт – большую избу с флагом, антенной, напичканную аппаратурой. «Да, – заявила Светайла торжественно, как на присяге, – инструкция есть, получена». Депутация попросила предъявить ее. «А кто вы такие?» – спросила Светайла. Родители бросились к директору. Он пригласил Светайлу к себе. Но та лишь усмехнулась и не пошла. «Надо – сюда приходите. А у меня вопросов нет». И директор вынужден был пойти. Конечно, за своей дочкой он мог послать машину. Но что скажут остальные? А детей в поселке было семнадцать. Всех не привезешь. Да и опасное это мероприятие – езда по трещинам Байкала. И Светайла снизошла, продемонстрировала директору инструкцию. Тот прочел и заявил, что это абсурд, как же не брать людей, если именно ради них спецрейс и заказывается? «Люди должны летать обычным пассажирским рейсом, – ответила Светайла. – Таковы правила». Директор разъярился: «Да плевать я хотел на ваши дурацкие правила! Правила ради людей, а не наоборот. А у вас, Светайла, наоборот». Та спокойно: «Что наоборот?» Директор, тоже стараясь успокоиться: «Всё. Абсолютно всё». Светайла: «А вы не переходите на личности, Вениамин Леонидович». Директор: «Что же делать, если личность сама переходит все границы!» Светайла: «Чья это личность?» Директор: «Ваша!» Светайла: «Вы своих медведей пасите. И лесников, браконьеров и алкоголиков. А в воздухе вам нечего делать». Директор даже поперхнулся, так странно и сильно это прозвучало. «Инструкция будет выполняться», – твердо добавила Светайла.
– Чисто шекспировский момент, – заметила Люба, пересказывая эту сцену.
Я сказал, что угощу ее чаем, сунул кипятильник в банку. Люба закурила.
– Светайла вообще себе на уме, – сказала она. – Иногда мне кажется, что у нее с этим умом не все ладно. Как-то я видела, она корыто упустила на речке, полоскала белье – и зазевалась, а там же течение. Но можно было, наверное, побежать, жердь схватить – рядом загон… Ну, как-то подсуетиться. Нет. Спокойно смотрела, провожала глазами… Мне сверху показалось даже, там кто-то лежит. – Люба улыбнулась. – Белье, конечно. Но было такое впечатление.
Я не знал, что сказать ей на это.
– В ней ведь эвенкийская кровь есть, – добавила Люба. – Здесь они раньше жили, одни эвенки, тунгусы, как их называли. Родовые земли. Ну, Светайла-то наполовину. А Кеша с Зойкой Мальчакитовы – чистокровные. И Мишка, естественно.
Я заварил чай, поставил кружки.
– Вот что ее заставляет со всем поселком бодаться? – спросила Люба. – Мой Петров говорит: кровь. А я думаю – дурная голова. Мало ли что там было во времена царя-гороха. Не мы же с тобой их отсюда выгоняли. Царь распорядился: устроить заповедник. Успел распорядиться. Через год его самого шугнули. А теперь тунгусы, может, нас всех выпирают. Тебе еще не рассказывали тут про молодоженов?
– Не рассказывали, – ответил я. – Про Женю и Димку?
Люба покачала головой.
– Нет. – Отхлебнула крепкого чая с усмешкой. – Я Кристинке не хотела рассказывать, зачем пугать. Она хоть и храбрилась, а… все мы, бабы, одинаковы, с любым складом ума – музыкальным, физико-математическим или бытовым. Так слушай.
И Люба поведала историю молодоженов.
Они были приезжие оба, здесь познакомились, Стас и Юля, он работал помощником лесничего, она лаборанткой в научном отделе. Поженились. Расписываться летали в Нижнеангарск, привезли оттуда ананасов, вина «Токай». Свадьба была тихой, свой круг: подруги с метеостанции, Петровы, Прасолов. Петров играл фламенко, вместе с испанским он изучал эту сложную музыку буквально на слух – по радиостанциям. Когда в поселке появился новый беглец Юрченков, Петров получил настоящие ноты фламенко. Юрченков списался со своими таллинскими друзьями – и они прислали. И Петров заделался едва ли не профессионалом.
Поселились молодожены в тесной квартирке, буквально в одной комнатке без кухни, через стенку пекарня и медпункт, в доме на отшибе, над речкой.
