– А Христос существует? – спрашивал полковник.
– Ты еще спроси, существую ли я.
– Ты его видел?
– Что значит – видел?
– Ты с ним разговаривал?
– Что значит – разговаривал?
– Ну ладно! Ты понимаешь, что это значит! Ты его видел, как меня? Ты с ним разговаривал, как со мной?
– Ну, знаешь, ты наглец. Спрашивать у одного бога про другого – это все равно, что обсуждать любовницу с женой.
– Почему? Если вы боги, вы же где-то обретаетесь? Или ваши пространства не пересекаются?
– Пересекаются. Если они пересекаются в твоей голове, значит, и где-то в другом месте – тоже.
Но ничего более определенного по поводу Христа от Элегуа добиться не удалось.
Несколько раз полковник в сердцах называл Элегуа чертом.
– Черти – это христианское суеверие, – возражал Элегуа. – А я просто бог.
– А ты какой бог – добрый или злой?
Элегуа смеялся:
– Я просто бог, и всё. Это люди добрые или злые. А я – просто явление. Да-да… явление внечеловеческое, просто сила – кому-то добрая, кому-то злая. Ветер, он ведь не добрый и не злой. И ливень иногда наносит вред, но не потому, что он злой. Просто кому-то не повезло оказаться в поле, когда дождь превращается в грозу, а ветерок – в ураган.
– А что же Христос – обманывал, когда говорил, что он добрый?
– А он так говорил? Что-то не припомню.
– Ну как же! Ведь он говорил, что нужно творить добро.
– Да, но он говорил это людям. Это люди должны быть добрыми. А боги – они вне этих определений.
– Но мне кажется, в Священном Писании сказано, что бог есть добро.
– Бог есть любовь[28]. А любовь – не всегда добро. Ты вообще-то читал Священное Писание?
– Читал… Но давно. Еще когда бабушка жива была, под ее присмотром.
– Вот-вот, – сказал Элегуа со странной улыбкой. – И ты помнишь, что в Писании сказано, что бог – это добро?
Полковник не помнил этого точно, но всю жизнь он полагал, что именно так и написано в Библии.
– Мне говорила бабушка, что это там написано, – сказал он, подумав.
– Вот-вот, бабушка… – сказал Элегуа. – Она хотела, чтобы мальчик вырос добрым, но в Писании ничего нет про то, что бог добрый. Вот твоя бабка была доброй, действительно доброй, по любому критерию, какой бы ты ни придумал, чертов ты тупица. То, что она иногда давала тебе подзатыльник, не умаляет ее доброты.
Полковник удивился.
– А ты знал ее?
– Конечно, как и всех. Ты что-то часто стал забывать, кто я.
Да, в последнее время они так сблизились, так много говорили и спорили, ругались и чудили, что полковник забывал, что этот парень – бог. А когда вспоминал, думал с удивлением: это бог? Почему же я не спрошу его обо всем и обо всех? И о самом главном – где Клаудия? Жива ли? Доплыл ли Гера? Выжил ли? Как его встретила Юма? И вообще – что, черт возьми, все это значит?
– Ну вот, начинается… – ворчал Элегуа, будто полковник задавал эти вопросы вслух.
– А что? Нельзя спрашивать?
– Нельзя.
– Это нарушает правила?
– Нарушает.
– Так нет же никаких правил.
– А это правило есть.
– Ты за это отрубил голову Карлосу? Он задавал вопросы?
Элегуа пропустил это мимо ушей.
Снова и снова полковник пытался навести Элегуа на вопрос о Клаудии. Хотя что там наводить, если богу и так все мысли видны.
И однажды бог сказал:
– Ну спроси. Ты ведь думаешь только об этом. Спроси, я разрешаю тебе один вопрос. Только один.
– Где она?
Элегуа ухмыльнулся:
– Без комментариев.
– Так нельзя! Ты разрешил задать вопрос!
– И ты задал его, а я ответил.
– Это не ответ!
– Почему? Вполне себе ответ.
– Нет! Не ответ! Где она? Что с ней? Она жива?
– Почему тебе это важно?
– Что за вопрос? Ты знаешь – почему.
– Конечно, знаю.
– Я беспокоюсь о ней.
– Врешь. То есть – да, беспокоишься, но это только часть правды.
– Да, часть… Она нужна мне.
– Угу, это главное. Вы все больны этим. Все ваше искусство, все ваши песни и поэмы этим пропитаны.
– Чем – этим? – спросил полковник, понимая, что Элегуа уводит его от вопроса о Клаудии.
– Обожествлением женщины. Вы сотворили себе кумира. Вы поклоняетесь женщине больше, чем богу.
– Ты ревнуешь?
Элегуа улыбался.
– Ну да… служить женщине гораздо приятнее, чем служить богу. Ее еще и трахать можно, обожествляя при этом. Удобно. Особенно этим грешат французы, итальянцы и славяне. А среди славян – русские. «Мне нужно на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью…» Ну и так далее, – перешел Элегуа на чистейший русский язык. – Ты же знаешь эту песню?
– Знаю, – удивился полковник. – А ты откуда… Хотя…
– Вот именно. Я бог, настоящий, в отличие от самок, которых ты обожествляешь…
– Никого я не обожествляю!
– А чего ты стесняешься? Не ты один такой. Люди покрупнее тебя, позначительней не стыдились поклоняться своим самкам: Петрарка с Лаурой, Данте с Беатриче, Высоцкий с Мариной Влади. Ты ведь знаешь, кто такой Высоцкий?
– Конечно…
– А литература ваша! Раз уж ты бывал в России, то помнишь Мастера с Маргаритой или вот это, – и Элегуа процитировал опять по-русски: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей».
– Пьер Безухов и Наташа…
