В дурдоме, однако, сказали, что полковник здоров. Это потому, что они не слышали его разговоров с Элегуа. Профессор Веласкес не знал про череп в тростнике, про голову Карлоса, про сбежавшую Клаудию. И не узнает про черную реку и про разочарованных лошадей.
Неумолимая логика безумия быстро берет верх над вялой рутиной здравомыслия и снова приводит безумца к необходимости следовать своим путем. Все дальше и дальше. Краткий миг трезвости проходит, как минутная слабость. Полковник решил: пока никто не замечает, что он сумасшедший, он не сумасшедший.
Возле загона вакеро[31] поил лошадей из большого корыта. Полковник попросил окатить его водой из шланга, умылся и зашагал дальше. Начались домишки, дворы, глухие каменные стены. Одежда высохла кварталов через пять.
Свернув в очередной раз к центру, полковник увидел Клаудию.
Остановился и разглядывал ее недоверчиво с другой стороны улицы. Клаудия сидела на подножке древнего американского джипа, а из его кузова два мулата выгружали молочные бидоны и заносили во двор. Полковник видел – это она, настоящая. И она посмотрела на него и равнодушно отвела взгляд. Не узнала? Как она могла его не узнать? Отвернулась, как от незнакомца. Мулаты выгрузили бидоны, и тот, что помоложе, тоже посмотрел на полковника, торчавшего столбом на пустой улице. Полковник отвернулся и прислонился плечом к стене с независимым видом.
Прежде чем сесть в кабину рядом с мулатом, заводившим двигатель, Клаудия снова равнодушно глянула на полковника…
И только когда машина скрылась за поворотом, он спросил себя: почему не подошел? Почему не сказал: девочка, это же я! Что с тобой? С кем это ты?
Полковник перешел улицу, достал телефон и сфотографировал на пыльной обочине четкий отпечаток протектора. Листая фото в телефоне, нашел снимок, сделанный на краю поля, где он потерял след Клаудии. Это был тот же протектор.
Она дохнула жарко в лицо, как только Гершвин сделал шаг из самолета, – Гавана. Горячее обещание всего, что, познав однажды, он ждал с волнением и восторгом.
На паспортном контроле все прошло гладко. Строгая мулатка в погонах полистала паспорт Николаса Блума, гражданина карибского островного государства Сент-Китс и Невис, сказала «бьенвенидо»[32]. Паспорт и новое имя Гершвин купил вместе с виллой и видом на залив на том самом острове. Не мог же он вернуться на Кубу под своим именем, если формально даже не покидал ее.
С одним только легким рюкзаком за спиной он вышел из такси на Парке Сентраль возле бара «Флоридита» и не торопясь двинулся по улице Обиспо, отдавшись потоку таких же бледнолицых туристов. Не хотел думать пока о том, ради чего прилетел – ради кого… Но как не думать, если всё здесь о ней? Здесь они шли, в этом баре танцевали, и в этом, а в том разругались, и она убежала. Он догнал ее только на Пласа-де-Армас, и они мирились на скамейке под окнами бывшего губернаторского дворца.
Если тебе повезло и порыв горячего ветра занес тебя в Гавану, то, где бы ты ни был потом, это счастье до конца твоих дней останется с тобой, потому что Гавана – это счастье, которое всегда с тобой.
В баре «Европа» Гершвин выпил бокал вина и еще один в баре гостиницы «Амбос Мундос», где играл пианист и где стены увешаны фотографиями Хэма. Еще через двести шагов он сел на скамейку на той самой Пласа-де-Армас и смотрел на ленивую торговлю букинистов и нумизматов, скучавших у своих лотков по всему периметру площади.
Где ее искать? Ехать в Тринидад? Или начать в Гаване? С тех пор как год назад он, полуживой, отчалил от кубинского берега, – ничего не знал ни о полковнике, ни о Клаудии. Их арестовали? Или они в бегах? Они снова вместе или больше не встречались? Куда делась Клаудия той ночью? Она в самом деле выздоровела, или это был момент краткой ремиссии, и она снова лежит где-то с дыхательным аппаратом? Жива ли?.. Нет! Вот этот вопрос он себе всерьез не задавал. Жива! Иначе быть не может! Иначе… Лучше даже не думать…
А жив ли полковник? Если жив, то, скорее всего, сидит. Маловероятно, что в бегах, слишком заметная фигура. Значит, сидит. Сначала нужно найти его. О нем, по крайней мере, можно навести справки, в отличие от Клаудии. Телефон ее умер, а адреса Гершвин никогда не знал и понятия не имел, где и как она живет. Они всегда встречались в городе, занимались любовью на съемных квартирах.
