— Думаете, что сможете? — В глазах Морриса промелькнула надежда.
Форрестер пожал плечами.
— Не знаю, попробую.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Это лучший из самолетов, который я когда-либо видел, и я не хочу погубить его из-за стариковской глупости.
— Спасибо, — сказал я. — Мы будем благодарны за все, что вам удастся сделать.
Форрестер улыбнулся.
— Не стоит благодарности. Я из тех старомодных ребят, которые не хотят, чтобы нас застали врасплох.
— Они скоро начнут, — кивнул я. — Как только Гитлер решит, что все готово.
— Когда, вы думаете, это произойдет?
— Через три, может быть, через четыре года. Когда у них будет достаточно подготовленных пилотов и самолетов.
— А откуда они возьмут их, сейчас у них еще ничего нет?
— Найдут. Школы планеристов принимают по десять тысяч человек в месяц, а к концу лета Мессершмитт запустит в производство свой ME-109.
— Генеральный штаб считает, что Гитлер споткнется на «линии Мажино».
— Он не споткнется на ней, он перелетит ее.
Форрестер кивнул.
— Это еще одна из причин уговорить их приобрести ваш самолет. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Вы рассуждаете так, как будто все знаете.
— Это так и есть, — ответил я. — Я был в Германии меньше года назад.
— Да, я помню, читал что-то об этом в газетах, вокруг вашей поездки разразился скандал.
Я рассмеялся.
— Да, было дело. Кое-кто обвинил меня в симпатии к нацистам.
— Это из-за того миллиона долларов, который вы перевели в Рейхсбанк?
Я взглянул на него. Этот Форрестер был отнюдь не так прост, как казалось.
— Наверное, — ответил я. — Понимаете, я перевел туда деньги за день до того, как Рузвельт объявил о запрещении подобных операций.
— Но ведь вы знали, что такое запрещение вот-вот должно появиться. Вы могли спасти свои деньги, подождав всего один день.
— Ждать я не мог, деньги должны были поступить в Германию в определенный день.
— Но почему? Почему вы перевели им деньги, прекрасно понимая, что Германия — это потенциальный враг?
— Это был выкуп за одного еврея.
— Некоторые из моих лучших друзей — евреи, — сказал Форрестер. — Но я не представляю, что за кого-нибудь из них можно было бы заплатить миллион долларов.
Я внимательно посмотрел на него и снова наполнил свой стакан.
— Этот еврей стоил этих денег.
Его звали Отто Штрассмер, и он начал свою деятельность инженером по контролю за качеством на одном из многочисленных баварских фарфоровых заводов. От керамики он перешел к пластмассам, и именно он изобрел высокоскоростное литье под давлением, лицензию на которое я приобрел в Германии, а затем продал концерну американских изготовителей. Наша сделка основывалась на лицензионных платежах, но по прошествии нескольких лет Штрассмер захотел изменить условия сделки. Это произошло в 1933 году, сразу после прихода Гитлера к власти.
Он явился ко мне в отель в Берлине, где я находился в ходе своей поездки по Европе, и объяснил, чего он хочет. Штрассмер пожелал отказаться от своей доли будущих лицензионных платежей и получить в счет этого миллион долларов. Безусловно, для меня это было выгодно, так как за весь срок действия лицензии его доля составила бы гораздо большую сумму. Поэтому я удивился и поинтересовался, зачем ему это понадобилось.
Он поднялся из кресла и подошел к окну.
— Вы спрашиваете почему, мистер Корд? — спросил он по-английски с сильным акцентом и, вытянув руку, указал на улицу. — Вот почему.
Я тоже подошел к окну. Перед отелем «Адлон» группа парней, почти мальчишек, в коричневых рубашках издевалась над стариком в сюртуке. Пока мы наблюдали, они дважды сталкивали его в сточную канаву. Мы видели, как он лежал на боку, свесив голову в канаву, из носа у него текла кровь. Парни некоторое время стояли, наблюдая за ним, потом, пнув его еще несколько раз, удалились.
Я обернулся и вопросительно посмотрел на Штрассмера.
— Это еврей, мистер Корд, — тихо сказал он.
— Ну и что? Почему он не позвал полицию?
Штрассмер снова показал на улицу. На противоположном углу стояли два полицейских.
— Они видели все, что произошло.
— Но почему они не остановили их?
— У них есть указание не вмешиваться. Гитлер объявил евреев вне закона.
— А каким образом это касается вас?
— Я еврей, — просто ответил он.
Помолчав некоторое время, я достал сигарету и закурил.
— Что вы хотите, чтобы я сделал с деньгами?
— Пусть они будут у вас, пока не получите от меня вестей. — Он улыбнулся. — Жена с дочерью уже в Америке. Буду благодарен, если вы сообщите им, что у меня все в порядке.
— А почему вы не едете к ним? — спросил я.
— Возможно, что такой момент настанет, но я немец, и все-таки надеюсь, что вскоре это безумие закончится.
Но его надежды не сбылись. Это я понял менее, чем через год, сидя в кабинете рейхсмаршала.
— Евреи во всем мире, как и в Германии, обречены, — вежливо сказал он. — Мы, представители нового порядка, понимаем это и приглашаем наших друзей и союзников за океаном присоединиться к нашему крестовому походу. — Я молчал, ожидая, пока он снова заговорит. — Мы, люди воздуха, понимаем друг друга, — сказал он.
— Да, ваше превосходительство, — кивнул я.
