Да, я знал это, он был должен всем. На долги кредиторам и бывшим женам у него улетело пятьдесят тысяч. Мне стало немного жаль его. Я взял его в дело, но вряд ли он сумеет принести какую-нибудь пользу компании, а ведь когда-то он был одним из лучших авиаконструкторов в стране.
— Ваш контракт не предусматривает таких авансов.
— Я знаю, но это очень важно. Обещаю, что больше подобного не повторится. Сейчас мне нужны деньги для Моники.
— Для Моники? А что с ней?
— Я хочу отправить ее к матери в Англию, мне уже трудно с ней. Она тайком встречается с каким-то парнем, и если еще не спит с ним, то думаю, что это скоро случится.
Я некоторое время молча смотрел на него. Интересно, он вежливо дает понять мне или шантажирует? Возможно, ему уже обо всем известно, и он говорит подобным образом, чтобы я понял.
— Вы знаете этого парня?
Он покачал головой.
— Если бы знал, убил бы. Ведь она еще невинное дитя.
Я придал своему лицу равнодушное выражение. Родительская любовь слепа, и родители слепцы. Даже такой опытный ловелас, как Эймос, был не более чем слепец.
— Вы уже говорили с ней?
Он снова покачал головой.
— Я пытался, но она ничего не хочет слушать, знаете эту современную молодежь. Они учатся всему в школе, и уже трудно что-либо изменить. Однажды, когда ей было шестнадцать, я нашел у нее в книжечке пачку презервативов.
Вот тогда-то и надо было ее остановить, он опоздал на три года. Теперь ей было девятнадцать, и она жила своей жизнью.
— И что мне теперь делать? — со злостью воскликнул Уинтроп. — Посадить под замок?
— Надо попытаться быть ей отцом.
— Откуда у тебя такой опыт, можно подумать, что у тебя есть собственные дети.
Я мог бы сказать ему, что мой отец всю жизнь был слишком занят, чтобы заниматься мной, но я так устал. Давая понять, что разговор закончен, я поднялся с дивана.
— Так как насчет денег, — забеспокоился Уинтроп.
— Я дам вам денег. — Внезапно во мне вспыхнуло отвращение. Зачем я окружаю себя подобными людьми? Они похожи на пиявок — если уж раз вцепятся, то не отстанут. — И дам, между прочим, двадцать пять тысяч.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Правда, Джонас?
— Да, но при одном условии.
Впервые за время нашего разговора Эймос насторожился.
— Что за условие?
— Ваш уход.
— Из «Уинтроп Эркрафт»? — недоверчиво спросил он.
— Из «Корд Эркрафт», — жестко сказал я.
Краска отлила от лица Уинтропа.
— Но... но ведь я создал эту компанию, я знаю о ней все. Я как раз собирался начать разработку нового самолета, которым наверняка заинтересовались бы военные.
— Берите лучше деньги, Эймос, — холодно сказал я и направился к лифту. Я вошел внутрь, и лифтер закрыл дверь.
— Наверх, мистер Корд? — спросил он.
Я посмотрел на него. Что за глупый вопрос, а куда еще можно было ехать?
— Куда хочешь, — вяло ответил я.
Моника лежала на кровати поверх моей пижамы и дремала. При моем появлении она открыла глаза.
— Все в порядке?
Я кивнул.
— А что надо было папаше? — спросила она, наблюдая, как я снимаю рубашку.
Я разделся и поймал пижаму, которую она бросила мне.
— Он только что подал в отставку, — ответил я, надевая пижаму.
Моника села на кровати, раскрыв от удивления свои карие глаза.
— В отставку?
Я кивнул.
— Но почему?
— Он сказал, что хочет больше времени уделять тебе.
Некоторое время она молчала, недоуменно уставившись на меня, потом рассмеялась.
— Черт побери, всю жизнь я хотела, чтобы он уделял мне больше внимания, и теперь, когда я не нуждаюсь в нем, он решил поиграть в заботливого отца.
— Ты больше в нем не нуждаешься?
— Он мне больше не нужен. — Моника встала с кровати, подошла и положила голову мне на грудь. — Теперь у меня есть ты, — прошептала она доверчивым детским голоском. — Ты для меня все: отец, брат, любовник.
Я погладил ее каштановые волосы. Внезапно я почувствовал к ней большую нежность — мне-то было известно, каким одиноким можно быть в девятнадцать лет.
Я ласково поцеловал ее в лоб.
— Давай спать, детка, уже почти утро.
Она уснула мгновенно. Голова ее покоилась на моем плече, я обнял ее за шею. Я долго не мог уснуть, разглядывая ее спокойное лицо. Взошло солнце, и его первые лучи заполнили комнату.
Чертов Эймос Уинтроп, чертов Джонас Корд! Я проклинал всех людей, которые были слишком заняты и слишком эгоистичны, чтобы быть отцами своим детям.
Я начал дремать, согреваемый теплом ее стройного, изящного тела. Потом пришел сон, глубокий чудесный сон.
На следующий вечер мы обвенчались в церкви в Рино.
Заметив сверкание чешуи в воде, я закинул блесну как раз в то место, где резвилась форель. Меня охватил азарт, я знал, что поймаю ее. Все было прекрасно: и тени от деревьев на берегу ручья, и голубые, зеленые, красные блики сверкавшей блесны. Еще немного, и она попадется. В этот момент я услышал голос Моники, доносившийся с берега.
— Джонас!
От звука ее голоса форель скрылась в глубине и, еще не успев обернуться, я почувствовал, что медовый месяц кончился.
— Что такое?
Она стояла на берегу в шортах, коленки покраснела, нос шелушился.
— Тебя просят к телефону из Лос-Анджелеса.
— Кто?
— Не знаю, какая-то женщина, но она не представилась.
