За этот блеск Чаречаши пришлось основательно раскошелиться. Лейшан отчаянно торговался с Бэлом, когда они заключали договор на поставку громадного заказа красной («алой, как кровь, и блестящей, как глаза влюбленного») глазури. Брат покупал глазурь из киновари двухведерными бочками и рассчитывал на приличную скидку, но только Бэлу приходилось покупать соду у Киреля, а киноварь скупать у приезжих торговцев, причем делать это тайно, чтобы не привлекать внимание шпионов Лейшана, которые шныряли по городу под видом слуг «дорогого гостя». Бэл не уступал в цене, Лейшан пытался давить на Лекса и даже жаловаться Первосвященнику, чтобы тот повлиял на неуступчивого гильд-мастера. В итоге, Кирель спустил для Бэла цену на соду, а тот в свою очередь спустил цену на глазурь.
Не успели все выдохнуть, как начался следующий скандал. Когда первые бочки довезли до Золотого цветка, то выяснилось, что бочки неполные! До крышки не хватало примерно ладонь! Чаречаши потребовал возмещения недостающего, Бэл, естественно, уперся, доказывая, что бочки были полными, а если их облегчили по дороге, то это не к нему претензия, а к караванщикам. Караванщиков казнили за воровство у эмира. Следующие бочки запечатывали при Лейшане. Так, чтобы он видел, что бочки полные и хорошо утрамбованные, а не «вспушенные», как у вороватых торговцев. Лейшан запечатал их воском и своей личной печатью, но когда их открыли, то они так же были неполными.
Лейшан последние полгода мотался между двух городов как проклятый, но при этом его шпионы отслеживали все, что касалось гильдии стекольщиков, и вот однажды монахи Киреля доложили, что в кузне Лейшана была пробная плавка стекла. Прохвост вычислил, что завозится в квартал в больших количествах и однажды попробовал сварить песок и соду. В результате получились стеклоподобные катыши, которые через пятые руки попали к Лексу. Лекс едва удержал свою гильдию от резни в доме Лейшана. Это могло спровоцировать войну. И, кроме этого, надо быть реалистами – рецепт стекла рано или поздно открыли бы, это, во-первых, а во-вторых, из стеклоподобных катышей, конечно, можно было сделать глазурь, но вот стекло бы не получилось без извести в любом раскладе.
И, кроме этого, рецепт – это еще не все. В каждом мастерстве были свои нюансы. И чтобы избежать утечки, с того времени даже подмастерья стекловаров выходили в город под охраной. В ответ на воровство рецепта белые монахи умудрились проредить количество шпионов «дорогого гостя» под видом ворья и несчастных случаев, и у слуг Лейшана началась самая черная из всех ненастных полос в жизни. С крыш падали свинцовые плитки, цветочные горшки, ящеры могли вдруг вырваться из рук и начать убивать несчастных прохожих, среди грибов попадались поганки, а куски рыбы с рынка оказывались завернуты в пекучие водоросли вместо привычных листов морской капусты, и все в доме маялись желудочными болями.
Сканд довел свой караван до дороги Саламандры и Лекс слез с самочки, чтобы внимательней рассмотреть то, что уже было сделано. Строители отпрянули от стены, как только рядом появились монахи в красных хламидах, а красивый парень в явно женском одеянии без раздумий подошел к новой кладке и с интересом постучал ногтем по глазированному кирпичу. Кладка шла по убывающей, от входа, и на стене ворот уже были видны первые фигуры волшебных саламандр. Это было очень красиво, и если сравнивать со смутными воспоминаниями из прошлой жизни, намного зрелищней.
Стеклянный блеск возводимой стены был настоящим чудом для этого мира. И, кроме этого, мастера-строители добавили объемные фигуры, но в отличие от ворот Иштар, где были изображены реальные животные, здесь были огромные саламандры. Громадные, в человеческий рост, они были похожи скорее на драконов, только без крыльев, но с такими же длинными лапами и надменными мордами. Фигуры Саламандр были не красными, а покрыты желтой глазурью и в контрасте смотрелись золотыми. А еще, при обжиге через глазурь просвечивались вырезанные на кирпиче чешуйки и фигуры становились еще объемнее и выразительнее.
- Красиво… - Лекс провел пальцем по чешуйкам, которые пробивались через глазурь.
- Так же, как и ты, дитя мое…
Лекс стремительно развернулся и наткнулся взглядом на худенькую фигуру монаха. Он был как печеное яблочко, маленький и сморщенный, бритый налысо, с ритуальными татуировками на коже, но даже при загорелой дочерна коже, он выглядел светлым, как «божий одуванчик». Может, это странное ощущение возникало из-за пронзительных голубых глаз в обрамлении белых ресниц? А может из-за того, что эти глаза были по-кукольному большими и такими же наивными?
- Мы знакомы?
- Ты забыл своего любимого папочку? - удивился монах и протянул тоненькие, как сухие веточки, руки, - иди ко мне, малыш, ты, конечно, изменился, но я узнаю тебя всегда!
