«Его герцогская светлость взглянет на колечко, — размышлял Цандер почти в умилении от собственной хитрости, — и сразу оценит, кто верен ему, а кто нет. Я оказал ему недурную услугу, облегчил выбор. Жаль, что дюк чересчур уж мягок и не умеет вычёркивать жизни, словно выбывшие ставки, как умеет его приятель Лёвольда…»
Щелчок пальцев возле самого уха пробудил его от размышлений. О, эта поговорка — о появлении дураков из-за наших мыслей о них или о появлении кошек!
— Плаксин, который Цандер? — на всякий случай уточнил обер-гофмаршал. Он явился перед Плаксиным, золотой, как царь Мидас, только без ослиных ушей (или они всё-таки были — под париком?), и смотрел пронзительно подведёнными тёмными глазами, чуть склонив голову.
— Цандер, ваша сиятельная милость, — подтвердил Плаксин и подумал:
«На ловца и зверь бежит».
— Иди со мною, — гофмаршал цепкими коготками взял его за рукав, за самую уязвимую кружевную часть, и повлёк за собой. — И молчи, если хочешь жить.
Они отошли от сцены по длинному боковому коридору, и Лёвенвольд своим ключом открыл невзрачную дверцу и втолкнул в нее Плаксина. Цандер знал об этой комнатке, но ни разу ещё не был внутри. Он вертел головой, озираясь — в крошечном помещении столпились манекены с одеждой, стояло высокое зеркало, комодик с ящичками и протёртая козетка. Это был гофмаршальский кабинет — вроде того, что был в манеже у самого Плаксина — здесь Лёвенвольд переодевался и оставался на ночь, если дворцовые праздники поздно заканчивались.
Цандер припомнил довольно идиотскую придворную легенду — якобы в этой самой комнате обер-гофмаршал хранит восковую персону своего почившего старшего брата Карла Густава — со стеклянными глазами, человеческими волосами и зубами и в полном облачении обер-шталмейстера. Андреевская лента, ботфорты, шпага, и так далее… И, конечно же, не оказалось в комнатке ничего такого…
Обер-гофмаршал прислонился спиной к запертой двери, откинул голову, отчего-то вздохнул и проговорил спокойно и отчётливо, как говорил он всегда — тихо, но слышно было каждое слово:
— Ах, Цандер, Цандер, мы с тобою как две прямые в геометрии Евклида. Идём рядом и всё никак не пересечёмся.
— Вчера не решился вас потревожить, — отвечал Плаксин, стараясь говорить так же чётко и выразительно, но чёрта с два получилось. — Вчера у Хрюкиной вам карта шла. Я и не полез, чтоб не сглазить.
— А я о чём, — ничуть не смутился гофмаршал. — Я знаю, что мы с тобою любим — одно.
Цандер догадался, что сейчас это была цитата. Из прежнего, давнего их разговора.
Когда-то, лет пятнадцать назад, Цандер Плаксин, паж Курляндской герцогини, приезжал ко двору, просить денег у фаворита Лёвольды для своего патрона Эрика фон Бюрена. Денег на выкуп из Восточно-Прусской тюрьмы. И надменный фаворит вдруг быстро и без капризов выдал ему эти деньги. Ведь мы с тобою любим — одно. Цандера поразило тогда внезапное, как перелив камня-хамелеона, преображение тогдашнего Лёвенвольда, надутой балованной цацы, в нормального дружелюбного человека. А потом, увы, такое же внезапное преображение обратно, в надутую цацу.
— На что ты смотришь? — Лёвенвольд поймал любопытный взгляд, которым Цандер обводил его наряды на манекенах. — Да, ты сейчас в моей гардеробной. В общей гардеробной у меня постоянно пропадают шляпы. И никакого чучела тут нет, не ищи глазами.
— Что вам нужно, ваше сиятельство? — прямо спросил Плаксин. — Ежели за Кунерта желаете ругать, так грешен, каюсь — не устоял, соблазнил. Агентура надобна, а умных мало.
— Кунерт — фу!.. — отмахнулся гофмаршал узкой белой ручкой. — Я хочу от тебя другого. Сейчас я должен вернуться к сцене — служба требует моего присутствия, иначе эти швали опять опозорятся. Ты приходи ко мне сегодня, в два пополуночи, и мы пошепчемся. Знаешь же, где я живу?
— Как не знать!..
Плаксин знал про всех, кто где живёт.
— Не придёшь — тебе же хуже, — гофмаршал лукаво прищурился, очень по-доброму.
— Я приду, господин Тофана, — не удержался Плаксин и даже щипнул себя потом, в наказание.
Но гофмаршал лишь хохотнул:
— Брысь! До скорой встречи!
Цандер отыскал за портьерами брата Волли — герцогский телохранитель не сводил глаз со своего светлейшего подопечного.
— Волли, ты мне нужен, — позвал Цандер, — пойдём, выйдем.
— Я занят, — отказался было Волли, — видишь, наблюдаю.
— Поставь кого-то на своё место и пойдём. Если в дюка захотят плюнуть со сцены ядом, ты всё равно ничего не успеешь.
— Ты что-то узнал? — перепугался Волли.
— Я шучу, — успокоил его Цандер. — Идём же.
Волли пошёл за ним с недовольным лицом, но на своё место никого не поставил — герцогские охранники и так сидели почти за каждой портьерой.
Братья вышли на чёрную лестницу — мимо воодушевлённо сновала дворня, увлечённая ночными своими заботами, и на одной из ступенек ревел всеми позабытый трёхлетний младенец.
— Представление будет длиться ещё час, — напомнил Волли, отпирая каморку под лестницей — совсем как гофмаршал недавно открывал свою гардеробную, только в каморке Волли стояли швабры и вёдра дворцовых уборщиков. — Изволь уложиться в этот час.
