— Изволю, брат мой… — Цандер возжёг скрюченную оплывшую свечку и прикрыл за собой дверь. — Только что обер-гофмаршал пригласил меня в свой дом для беседы.
— Стоило дёргать меня ради этого! — удивлённо отозвался Волли. — Иди.
— Ты понимаешь, что он будет предлагать? Перекупить нас.
— Тебя, — поправил Волли. — Иди, — повторил он. — Гофмаршал — твой коллега, такой же шпион, только служит канцлеру Остерману и приставлен персонально к герцогу. Так что иди — тебе это полезно.
— Я знаю, кто он, — отвечал Цандер, — но я не знаю, для чего он взялся меня перекупать.
— А тебе не всё равно? Может, хочет с твоей помощью подкопаться под егермайстера Волынского, об его аресте уже многие мечтают, — предположил Волли. — В любом случае Лёвенвольд не враг герцогу. Ты же должен помнить, кто он, — Волли улыбнулся, и в слабом мерцании свечи его улыбка отчего-то смотрелась хищно. — Он же Габриэль.
— Кто? — переспросил недоуменно Цандер.
— Габриэль, ангел благовещения. Ты что, забыл эту историю с благими вестями?
— Я никогда её толком и не знал, — пробормотал Цандер.
История с благими вестями, как поименовал её Волли, случилась в тридцатом. В это время Цандер Плаксин, тогда ещё фон Плаццен, отбывал пятилетний срок за убийство в Восточно-Прусской тюрьме и вышел на свободу лишь через год, когда история прошла свой зенит и благополучно закатилась. Поэтому историю благовещения Цандер знал только в общих чертах.
Московские бояре, две золотые дворянские семьи, выбирали, кого пригласить на царство после внезапной смерти юного государя Петруши Второго. Выбор пал на тогдашнюю герцогиню Курляндскую, молодую вдову — главным образом, из-за её ничтожества. Золотые семьи планировали составить документ, значительно ограничивающий самодержавные права новой императрицы, и в этом документе оговорить себе максимум вольностей. И всё бы у них получилось, зашуганная нищая герцогиня на радостях подписала бы всё, что им угодно, лишь бы выбраться на свет из своей медвежьей дыры. Только вышло не совсем так, как они хотели. В Петербурге сидел тогда один из Лёвенвольдов (вот тут Цандер и не помнил, какой, и неудивительно — все всегда их путали). Он отправил гонца в Лифляндию, к другому Лёвенвольду (тоже чёрт разберёт, к какому). И вот этот второй Лёвенвольд и был — Габриэль. Он прилетел к герцогине тайно, под покровом ночи, и рассказал ей о том, что вскоре призовут её на престол, нужно только правильно себя вести, чтобы не угодить в расставленную ловушку. Он разложил для неё, как по нотам — что следует отвечать, как вести себя, чего ждать. Попросил вспыльчивую герцогиню не гневаться заранее и ничего не бояться. И в ту же ночь умчался обратно на свою мызу. Когда на следующий день прибыли московские посланники, герцогиня встретила их, следуя инструкциям своего ночного ангела, спокойная, благосклонная и смиренная. А в Москве перед коронацией — она со смехом разорвала ограничительный документ и отправила в ссылку обе золотые семьи в полном составе. Цандер, увы, всей этой феерии не застал, прибыл в Москву чуть позже.
— Я всегда думал, что Габриэль — это старший.
Цандер почесал свои кудри и задумался.
— Как тебя только держат в шпионах! — посетовал Волли. — Ты же приехал в Москву — как раз в разгаре было дело о ребёнке… — Волли приоткрыл дверь и на всякий случай выглянул на лестницу — не слушает ли кто. — Как думаешь, откуда появился у них ребёнок? Габриэль и принёс его на своих крыльях.
— Оттого я и думал, что Габриэль — это был старший, — повторил Цандер.
— Старший не мог, — закашлялся Волли. — Как тебе сказать?.. У него и дети-то никогда не получались… Да и потом по времени… Старший сидел в Петербурге, а младшему как раз Остерман велел уезжать, чтобы спастись от ареста. Долгорукие слишком уж жаждали его крови. Вот младший и прятался, как мышь, у себя на мызе — пережидал.
— Я-то думал, что с ребёнком — братьев просто опять перепутали, — пробормотал Цандер.
Цандер как раз приехал в Москву, тощий и злой после четырёхлетнего тюремного заключения. Пятый, последний, год удалось скостить — фон Бюрен, давний покровитель семейства Плацценов, передал деньги, как только они у него появились, и выкупил Цандера на последний этот год. В Москве как раз тайная канцелярия вовсю раскручивала то самое дело — о ребёнке. Якобы государыня Анна брюхата была от Рейнгольда Лёвенвольде, и этому ребенку заранее обещан был русский трон. Много народу повязали тогда — и придворных болтунов, и из дворни, и из мещан. Впрочем, и через год вроде бы никто не родился, и через два, а государыня так и осталась с животом, оттого, что просто была пузата. Цандер тогда не вникал вообще, что там у них за ребёнок, ему нужно было заново устраивать свою жизнь на воле.
— А ребенок — был? — спросил Цандер с запоздалым любопытством.
— Был, — отвечал тихонько Волли, — вернее, была. И есть. Девочка, потом её вывезли в Польшу. Лёвенвольд до сих пор шлёт туда деньги. Это, наверное, единственная его байстрючка, до которой есть ему дело. Я пойду, Цандер, мне пора — актёры скоро доиграют.
