— Погоди, Волли, но какая для герцога разница — Габриэль это или нет? Он же не к Бюрену тогда приезжал, а к его хозяйке.
— Как тебя только держат в шпионах!.. — повторил укоризненно Волли. — Именно что к Бюрену. Я же был при этом, и всё видел и слышал. Наш тогда всё звал его: «Рене, Рене», а Рене — это ведь Рейнгольд, а никак не Карл и не Густав. И тот Габриэль сказал, уезжая: «Всё это я делаю только ради тебя, мой невозможный месье Эрик». Узнаёшь неповторимый стиль, которым изъясняется наш гофмаршал? И я не хотел бы тревожить твой арестантский кодекс чести, прописанный тебе в кенигсбергской тюрьме, но я видел, как они потом прощались. Да, Габриэль этот прилетал не только к герцогине. Наш патрон так его целовал, так, поверь мне, целуют только любимых.
— Ты, наверное, пьян был, тебе привиделось. Наш не из этих…
— Мы с тобой одного возраста, но ты куда дурее, Цандер. Он платит нам, и не наше дело заглядывать ему под хвост. Пусть любит кого пожелает, не нам же судить, верно? К слову, Габриэль, уезжая, ещё сказал: «Nihil time, nihil dole». Вот чей это был девиз?
— То ли самих Лёвенвольдов, то ли Врангелей, их соседей, то ли Розенов, я не помню.
— Вот и я никак не вспомню.
Волли вывел Цандера из каморки и бегом побежал вверх по лестнице — бдить.
Цандер стоял среди снующих по лестнице лакеев и баб с корзинами, смотрел невидящим взором на орущего карапуза, которого отчего-то никто не желал забирать, и думал.
Чтобы привести мысли в порядок, Цандеру обычно нужно было хоть ненадолго прекратить шпионскую беготню, остановиться и собраться. Габриэль, господин Тофана — слишком уж много имён для одного небольшого человека. Чего он может хотеть? Такой ли он друг герцогу, как утверждает Волли?
Цандер не верил в измышления Волли о галантных интересах между герцогом и гофмаршалом ни на секунду. Он, Цандер, попал в Восточно-Прусскую тюрьму сразу вслед за своим патроном — фон Бюрен вышел из тюрьмы, и в тот же год фон Плаццен туда угодил. Цандер застал его прежних сокамерников — все отзывались об Эрике Бюрене с уважением и симпатией, как о грамотном и правильном арестанте, многим он помогал писать прошения и апелляции, а вот никаких содомитских штучек за ним ни разу не было замечено. Врёт Волли, старый пьяница. Наш — он не из таких.
Но Цандер с лёгкостью поверил, что из таких — этот самый Габриэль. Он и в самом деле мог пролететь триста вёрст, от своей мызы до Митавы, просто заради чёрт знает чего. Ради месье Эрика или ради любопытства. Изначальная интрига — свержение золотых семейств и самодержавие новой царицы — всё это было бы для него слишком просто и пресно, и скучно. Ему всегда хотелось от игры чего-то совершенно иного.
— Что же ты? Иди же сюда, не бойся!
Герцог вошёл, склонил голову так, что картинно пересыпались по плечам блестящие надушенные пряди, и медленно принялся расстёгивать серебристый соболиный халат. Пальцы, переливаясь перстнями, танцевали от пуговицы к пуговице, так музыкант, настраивая, перебирает клавиши гобоя…
Хозяйка следила за ним заворожённо — этот её любимец вот совсем всё и всегда делал уж так красиво, что не отвести глаз. Жаль, что лейб-медик всё ей запретил!..
— Довольно, ты зван не за этим!.. — Она с сожалением остановила столь волнующее пиччикато. — Сегодня не ты меня, я тебя буду соблазнять, и вовсе не тем. Садись.
Хозяйка приглашающе хлопнула возле себя ладонью по простыне, и он присел на постель и взял её руку. Приучен. Дрессирован.
— Ты уж, наверно, знаешь, что сбылось моё желание, — сказала хозяйка, и он тут же отвёл глаза, как кот. — Анночка моя наконец-то брюхата, бог даст, будет мальчик. И Никитишна нагадала — точно мальчик. Наследник…
Конечно, он уже и так знает. Понаставил везде шпионов, хитрюшка.
— Наследник, а при наследнике — нужен правитель. Пока мальчишка вырастет, в силу войдёт… — продолжила хозяйка медленно, раздумчиво и как бы про себя.
— Вы, муттер, — начал было герцог, всё так же, отводя глаза, и она закрыла ему рот рукой.
Как будто коснулась картины — толстые, грубые, изжелта отёкшие пальцы — на смуглом атласе, на тёмном тёплом шёлке. Столько лет уже был он — её, и всё не привыкнуть никак, какой он у неё. Красивый.
— Тебе Лизкин Лесток уже всё доложил, — сказала хозяйка без укора, просто напомнив. — И Фишер мой мне брешет, а за спиной — правду шипит. Ты давно всё знаешь, Яган. Про то, что дело моё пропащее. И сама я знаю, что мальчишечку, наследника, на руки приму — и всё. Только он один меня и держит. Я знаю, Яган. Все знают. Даже народ болтает — третьего дня над рекою зарево ходило, к скорой смерти, к перемене власти.
— Зарево? — герцог рассмеялся, нежданно весело. — Муттер, это был каток! Спросите Ушакова — у них даже видно было, со стены, как пьяницы пролезли на каток и с факелами и фейерверками катались, почти до утра. Я велю ему изловить мистификаторов и их языки уже завтра подам вам на блюде. Ох, муттер… — Герцог нежно прижал её руку к губам и потом провёл ею по своей щеке (дрессирован!). — Муттер, сколь вы легковерны!..
