— Дурачок, — она ласково коснулась его напудренных, подвитых, мучительно душистых волос, — ты услышал, что я прежде тебе сказала? Всё, Яган. Конец партии. И есть три регента — принц Антон…
Герцог опять рассмеялся, зло, но совершенно искренне, даже запрокинув голову.
— Антон… — и прикусил язык, удержав за зубами рифму.
— Граф Мюних и ты. Фельдмаршал злобен и глуп, ты глуп и мягок. Но Остерман, Андрей Иванович, он тебе поможет, и тебя направит. Меня он выручал и тебе пригодится.
Герцог явственно скис — и от Остермана, и от предложенного регентства.
— Подданный Польши, ненавидимый всеми, иностранец, не знающий даже русского языка, лютеранин — хороший, матушка, будет у русских регент, — сказал он ядовито и тихо.
— А как иначе мне тебя защитить? Фельдмаршал сожрёт тебя в первый месяц. Он с тридцатого года зуб на тебя точит. Я слыхала про твои шалости в крепости — но и о том знаю, что никто пока из-за тебя в крепости не помер. А у папаши Мюниха офицеры как мухи дохнут, он лично трибуналы проводит и лично пытает, у него рука набита. Хочешь такого регента? Что-то он сделает с тобою-то, со старой занозой?
Герцог выпустил её руку и вдруг стремительно словно бы перелился на пол, серебристой змеёй, на колени, она видела когда-то, в доме Яшки Брюса, как вот так же переливалась ртуть.
— Муттер… — выговорил он с отчаянием, — я одного лишь хочу.
— И что ты хочешь?
— Позвольте мне уехать. Домой. Вам не придётся заботиться обо мне и защищать. Не станет такой нужды, если я буду дома. Отпустите…
— И Лизку бросишь, и шашни в крепости? — переспросила насмешливо хозяйка.
И жестоко рассмеялась, когда он кивнул. И ответила, холодно, спокойно, под рубашкой ладонью придерживая рвущуюся, бьющуюся боль:
— Ты же знаешь, Яган. От меня — только если вперёд ногами.
Герцог вернулся в свои покои, в спальню, и лёг, не раздеваясь, не в постель, на козетку в углу.
— Вы сердитесь? — спросила Бинна из-под полога, из супружеских подушек. — Напрасно сердитесь. Густель собрался свататься к Сушковой, и я дала ему свой перстень — на удачу. Кто же знал, что сей повеса столь непостоянен?..
— Если бы Густель и в самом деле собрался к Сушковым, — отозвался герцог с козетки, — он потащил бы с собой меня. Меня, как безотказное средство, последний год ангажируют в сваты кто ни попадя.
— Так вы не злитесь? — удивилась Бинна.
Герцог сел на козетке.
— Как думаете, сколько вам в итоге удастся за меня выручить? Какова максимальная цена? А, принцесса?
Бинна только раскрыла рот. О, флеш-рояль! Неужели да? Наконец-то да?
Герцог поднялся, отыскал на полу туфли и вышел.
Коридор, коридор, поворот. Опять императорские покои. Переход в концертный зал, и комнатка за сценой. Дверь заперта, герцог наклонился, глянул — нет, из-под двери никакого света. Ничего. Никого.
— Эй! — он щёлкнул пальцами, и из тени тут же выступил шпион — его шпион. — Где он? Господин Лёвенвольд? Уехал?
— Изволили отбыть, с дукесс Лопухин, марк
Француз он был, что ли, этот дурак шпион?
— Чёртова кукла, putain d’ange! — в подарок шпиону по-французски ругнулся герцог и пошёл прочь, на место.
Шпион, почёсываясь, глядел, как серебряное сияние тает в темноте коридоров, делаясь всё слабее и дальше.
Ровно в два пополуночи Цандер взошёл по парадной лестнице нарядного и изысканного дома Лёвенвольде. Маленький дворец спроектирован был в своё время знаменитым Растрелли, и тонкий вкус гениального творца мерцающим, играющим отблеском отражался во всём — даже в изгибе лестничных перил.
Высокий и дородный дворецкий, с лицом значительнее, чем у большинства кабинет-министров, молча проводил Цандера по озарённым анфиладам и заботливо приоткрыл перед ним дверь. Цандер шагнул и оказался в тёмной комнате. Горела одинокая свеча, и вокруг стола сидели четверо, две дамы и два кавалера. Руки всех четверых лежали на бешено вертящемся блюдце, и одна из женщин произносила нараспев по-французски:
— Дух Публия Нигидия Фибула, ответь…
Цандер узнал всех четверых — хозяина дома гофмаршала Лёвенвольда, австрийского посла Ботта д’Адорно, княгиню Натали Лопухину и вдову Ягужинскую, кажется, звали её Варварою. Спириты… Позорище! И это — взрослые люди, интриганы, политики!..
Лёвенвольд разглядел вошедшего, убрал руки от блюдца, и посудина со стуком шлёпнулась на стол.
— Господа, я вынужден вас оставить, — проговорил он и поспешно вышел из комнаты, увлекая за собою и Цандера.
Плаксин много раз предостерегал себя от хулиганских реплик, но тут не утерпел, выступил:
— Ваше сиятельство, дух Публия вам не явится, он только по-латыни понимает, а по-французски — ни-ни.
— Дуры, — равнодушно пожал плечами гофмаршал. — И спиритизм — фу, а что поделаешь — служба.
Австрийский посол выплачивал хорошие суммы господам Лёвенвольду и Остерману за поддержание проавстрийской политики и, видимо, в благодарность требовал вот так себя развлекать.
Гофмаршал вошёл в кабинет — верхняя люстра была погашена, но в настенных шандалах горели свечи.
«Расточительно живёт, — подумал Цандер, — ночь, а у него весь дом сияет».
