— Я с первых её слов всё о ней знал, — вздохнул Прокопов. — Я же дознаватель, а не кот начхал.
— И женишься?
— Она тогда крепостная была, не хозяйка себе, — разъяснил Прокопов Аксёлю, как ребёнку. — Что велели ей, то и делала. Теперь она вольная. При мне того уже не было, а теперь и подавно не будет. Зато будет мне благодарна по гроб жизни, что не девкой взял и не попрекнул. А то, что жена без языка, это даже и не так плохо.
— Ты ещё скажи Бирону спасибо, — Аксёль опять завёл шарманку, и кенар на этот раз откликнулся — запел. — Святой ты, Прокопов, как есть святой.
— Спасибо? — Копчик посмотрел на Аксёля с кротостью, под которой прятался чёрный яд. — Он кобель, конечно, и говно на лопате, этот герцог Эрнест, но был у него выбор — убить Катерину или отпустить, пусть и без языка. А убить её было ему куда как легче…
Аксёль вспомнил, как ползал он на коленях в кабинете асессора и как герцог рвался именно что убить, но рассказывать об этом не стал, спросил лишь:
— Когда привезут к тебе этого Эрнеста на допрос… Заметь, я не говорю «если», я говорю — «когда», ибо такие Эрнесты всегда свой путь заканчивают в нашей скромной обители. Какую степень ты применишь к нему, третью или третью с элементами четвёртой?
— А я личное с работой не мешаю, — с тихой твёрдостью отвечал Прокопов, — что папа нуар велит, то и применю.
Доктор слушал из-за ширмы их разговор. Он давно и вымыл руки и обтёр полотенцем. Но отчего-то не хотелось к ним идти.
После рассказанной Аксёлем истории и осмотра поломанной герцогской игрушки собственная старая рана Ван Геделе отчего-то просочилась капельками крови. Хотя, казалось бы, эту рану давно закрыл толстый и прочный рубец и могила Лючии заросла травой.
«Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…»
Все птички на стенах цвингера были раскрашены, художница Ксавье и Оса тряпками растушевывали на птичьих боках последние прозрачные тени. Погода за окном стояла пасмурная, но золото и краски на стенах всё равно играли столь задорно, что делалось чуть радостнее и легче, даже в тёмный день.
Оса наконец-то увидела обер-гофмаршала. Пока художницы работали, хозяин кабинета явился, совершенно бесшумно, откинул рогожу с бюро и вытянул из ящика гору писем. Потом постелил на кресло платок — кружевной отрез размером с добрую младенческую пелёнку — и уселся читать. На художниц он и не глядел, как будто их не было.
Зато Оса глядела. Красавец оказался так себе — маленький, бледный, и видно, что злой и уставший бесконечно, до седьмого неба. Он даже носом клевал над своими письмами. Что там маменька видела в нём? Такого хотелось разве что пожалеть, но не восхищаться.
Приоткрылась дверь, в щель просунулись две головы, одна над другой. Юнгер-дюк Карл Эрнест и его курляндский дядька.
— Аделинхен, ты тут! — радостно возгласил мальчишка, вбегая в кабинет. Увидел в кресле обер-гофмаршала: — А, привет, Рене!
Гофмаршал Рене поднял глаза от писем.
— Доброе утро, светлейшее высочество. Ваш кнутик снова с вами?
— А как же! Мне его починили! — мальчик с гордостью предъявил болтающийся на поясе крошечный кнутик, рядом с рогаткой и шпажкой.
— Лупите им придворных? — догадалась Оса.
— Не всех, по некоторым ну никак не попасть, — сознался юнгер-дюк, кося на гофмаршала хитрым глазом. — Уворачиваются.
— Он правда лупит придворных? — спросила Оса у Аделины.
Но ответил за художницу мрачный обер-гофмаршал:
— Правда. Ещё один вопрос — и отправишься к папеньке.
Он не уточнил куда, домой или в крепость, и Оса благоразумно умолкла.
— Аделинхен! — позвал Карл Эрнест, запрокинув голову к стоящей на стремянке художнице. — Едем кататься! С нами в санях, заведёшь знакомства. С нами недоросли едут, менгденские и юсуповские, все неженаты. А Оску к карлам посадим…
Дядька в дверях сделал круглые глаза.
— Да вы сутенёр, ваше высочество, — криво усмехнулся Лёвенвольд, продолжая перелистывать почту. — Нет, художницу я вам не отдам. У неё сегодня последний день, расчёт, так что пускай остаётся в кабинете со мною, благо я тоже неженат. Забирайте подмастерье и посадите её к карлам. И поскорее — вы, дети, утомляете меня безмерно. Берите девчонку, моя светлость, и ступайте уже, скорее, скорее.
Аделина со стремянки кивнула Осе, мол, иди, и только напомнила Карлу Эрнесту:
— Вы должны вернуть её к вечеру, ваша светлость.
— А то! — Карл Эрнест, как настоящий кавалер, помог Осе выпутаться из фартука, и за руку увёл её за собой. Дядька поклонился и тоже сбежал, прикрыв дверь.
Шаги их стихли в коридоре. Аделина продолжала размазывать тени тряпкой, не говоря ни слова. Ведь капризный начальник её был, судя по всему, не в духе.
— Не выношу детишек! — Лёвенвольд вытянул из-за пазухи золочёные очочки и нацепил на нос. — Сразу сделалось легче дышать. Ты ведь закончишь сегодня?
— Непременно, ваше сиятельство, — отозвалась Аделина с высоты. — Два часа, три, и закончу.
Лёвенвольд чихнул в своих пыльных письмах и бесшумно и деликатно высморкался уже в следующий платок, полупрозрачный и с монограммой.
