На третий день Мэтью и его отец, Малкольм Сайфер, явились на совет без приглашения. Я понятия не имела, кто он, и мы с ним быстро сошлись, не имея рядом других ровесников. Я тайком отвела его в заброшенный в то время домик смотрителя. Он стоял на самой границе нашей земли. Мы распили бутылку коричного меда из маминой кладовой, и я поведала ему свои грандиозные планы превратить это здание в настоящий собственный дом, как только мне исполнится двадцать один.
Когда мать нашла нас пьяными в заброшенном пыльном коттедже, то пришла в ярость. Именно тогда она сказала мне правду: Мэтью не какой-то безобидный колдун из Южных или Скалистых ковенов. Он – наследник Тихоокеанских врат. Никогда не забуду самодовольную улыбку на лице Мэтью, когда его обман раскрылся. Сейчас он смотрел на меня с той же ухмылкой.
– Ты не пригласишь меня в дом? – уточняет Мэтью, еще больше расплываясь в улыбке при виде моего изумленного лица. Его темно-каштановые волосы от дождя кажутся черными, но глаза цвета голубого льда все те же, что я помню.
– Чего тебе надо? – спрашиваю я сквозь щель, крепче сжимая кочергу.
– Убежища, – выпаливает он.
– Ты же не серьезно? – фыркаю я.
– Ты ведьма пограничья или нет?
– Это устаревшее правило, – протестую я: в жизни не предоставлю кров и защиту колдуну из Тихоокеанских врат. – Что ты вообще забыл в городе, Мэтью?
Он удивленно вскидывает голову, а потом вновь ухмыляется.
– Пригласи – и скажу.
От его самодовольного вида мне тошно.
– Вот уж нет, – отрезаю я и закрываю дверь у него перед носом. Призрак меня двадцатиоднолетней довольно улыбается.
Но долго моя радость не длится. Меня привлекает шорох где-то на столе. «Травник», как обычно, решает выразить свою точку зрения и открывается на самой неудобной странице.
Это первое, что я вообще написала в своем гримуаре. Мне всегда не нравилось, как крохотный параграф смотрится на пустой странице. Мама заставила меня переписать его десятки раз, критикуя то ужасный почерк, то рисунки, которыми я пыталась заполнить эту пустоту. Даже когда у меня стало получаться вывести абзац более-менее разборчиво, «Травник» все равно считал работу недостойной. Стоило только дописать, как страница выпадала из переплета и рассыпалась пеплом.
«А Уинифред сделала тебе книгу с характером», – засмеялась мама после шестой или седьмой попытки.
«Вредная книга для вредной ведьмы», – подначила Миранда.
В конце концов мать вылила на страницу немного своего обжигающе-горячего закрепляющего сахара, чтобы не дать гримуару ее выбросить.
Оставшийся кристаллизованный след теперь с неодобрением указывает на меня, точно обвиняющий перст.
– Ладно, ладно, – ворчу я, закатывая глаза.
Протопав обратно к входу, распахиваю дверь. Мэтью стоит, прислонившись к одному из деревянных столбов моего крыльца, и проводит рукой по мокрым волосам. Он выглядит измученным, грязным и промокшим, как будто прошел много миль. Никаких признаков машины не видно, а до города отсюда далеко.
Где-то в глубине души екает, когда он смотрит на меня без капли прежнего самодовольства, но с надеждой. Тем не менее я качаю головой.
– Ведьма пограничья я или нет, в мои обязанности не входит подвергать себя прямой опасности, – твердо говорю я. Мэтью все еще колдун Тихоокеанских врат. И если учесть, как мы расстались, с чего он ждал, что я снова впущу его в свой дом?
Мэтью открывает рот и пару секунд в замешательстве таращится на меня, а потом закрывает глаза, тихо и недоверчиво смеется. Затем снова пристально вглядывается и подается к двери.
– Рад встрече, Геката. Будь я проклят! Клянусь, что не причиню тебе вреда.
Его голос едва слышен, но сила сказанного проникает в самое сердце.
Нерушимая клятва.
Я бы пошла против своей магии, если бы после такого обещания отказала ему в убежище.
– Минутку, – неохотно смиряюсь я, закрываю дверь и бегу к плите за солонкой из оливкового дерева. Возвращаюсь назад и рассыпаю полоску крупной соли поперек входа. Еще один завет матери: «Линия соли не даст злу войти в дом. Если же она прервется, человек пришел с дурными
Вновь открываю дверь и вижу смущенное, но веселое лицо Мэтью.
– Предупреждаю сразу: малейший подвох – и я наложу проклятие, которое будет преследовать твоих детей и детей твоих детей следующие двести лет, – говорю я, отступая с пути. Ему не нужно знать, насколько пуста эта угроза. Я даже жабе не смогла бы наколдовать бородавки.
Он смеется и поднимает раскрытые ладони, пересекая мой порог.
– Я не кусаю руки, которые меня кормят.
