В этот день (21 февраля) мы без конца шли зигзагами; сначала вёл я, и Отс сказал, что я иду зигзагами. Мы поменялись местами, и я сразу понял, что он движется точно таким же манером, потому что идти по прямой более двух минут подряд было просто невозможно. Мы всё же продолжали брести, часто останавливаясь в ожидании порывов ветра, чтобы определиться на местности — он должен был дуть нам в спины.
Не очень сильный, он не досаждал, и всё складывалось хорошо.
Так мы тащились по этой белой пустыне около семи миль от гурия X и вдруг всего, в нескольких ярдах от себя увидели другой гурий! Каким-то непостижимым образом, не обращаясь к следам и ориентирам на местности, не видя ничего дальше 30 ярдов, мы проделали семь миль точно в нужном направлении и вышли к гурию Т. Это, конечно, было чистой случайностью, хотя многие на нашем месте объяснили бы подобное совпадение своим сверхъестественным умением ориентироваться.
Ветер усилился, и знай я тогда о метелях столько, сколько знаю сейчас, я бы немедля разбил лагерь. А тогда решил идти дальше, потому что пони шли как нельзя лучше. Опасность в том, что, хотя двигаться по ветру довольно легко, рано или поздно устаёшь и, пожалуй всё же раньше, чем ветер. Между тем ставить лагерь на ветру и вообще трудно, а в пургу почти невозможно; мы же, втроём ведшие пятерых пони, никак не справились бы с этим делом. К счастью для нас, снегопад всё же не был пургой в полном смысле этого слова. Небо вскоре расчистилось, выглянули мыс Блафф и остров Уайт, а крутящиеся снежные вихри то налетали на нас, то уносились прочь.
Целых 17 миль проделали мы, пока не наступило затишье; мы тут же бросились ставить лагерь. Торопились ужасно и, к счастью, успели натянуть палатку и отгородить пони, прежде чем снова поднялся ветер. Голодные, как волки, съели всё, что только можно было — я лишь по своему обычаю отложил из своей порции три куска сахара для старика Дяди Билла, и почувствовали себя вполне довольными жизнью. К вечеру ветер выдохся окончательно, в полной тишине при ярком сиянии солнца я успешно провёл наблюдения. Эребус и Террор чётко выделялись впереди, и я сделал множество угловых замеров для съёмки местности, производимой Эвансом. Стартовали в обычное время, и этот день, 22 февраля, последний день лета, был самым приятным, хотя и самым длинным по числу пройденных миль за всё обратное путешествие. Мы отмахали без отдыха 18 миль, и солнце с самой полночи ярко сияло над нами.
Теперь оно уже раз в сутки опускалось ненадолго за горизонт.
Все старые гурии просматривались на огромном расстоянии — большие, например, за шесть или даже за семь миль. Гора Террор, на которую мы держали курс, виднелась очень ясно, даже трудно было поверить, что до неё добрых 70 миль. В конце маршрута мы заметили небольшой гурий за холмиком, оставшимся от нашего лагеря № 8 южного похода. Никто не стал бы без особой причины ставить гурий так близко от старой стоянки, и я тут же подумал, что он установлен на могиле одной из лошадей. Титус был уверен, что Блюхеру не выдержать тягот пути, он даже заключил с Граном пари на одну галету. На верхушке гурия лежал тюк фуража, а рядом на проволоке висела записка. К нашему великому удивлению, в ней рукой Тэдди Эванса сообщалось о смерти Блоссома. Но ведь Титус был так уверен, что Блоссом крепче Блюхера! И тут мне прояснилась тайна гурия X. Сомнений не оставалось, оба старых пони околели, вернулся только Джимми Пигг. 23 февраля погода вполне нам. благоприятствовала, хотя к концу перехода облака заволокли небо. Мы прошли 14 миль — печальные доказательства гибели пони побудили нас бережнее относиться к нашим лошадкам, несмотря на то что шли они очень бодро. Через восемь миль мы очутились близ одного из лагерей Эванса, и одинокая снежная стенка подтвердила факт гибели двух лошадей. Как же грустно было Джимми Пиггу возвращаться! На 11-й миле была сделана закладка из двух тюков фуража; до нашей цели — мыса Армитедж — оставалось ещё 50 миль с лишком, корма же мы имели на три с половиной дня. Если делать по 15 миль в день, то этого хватит. Риск, конечно, большой: метели, всякие неожиданности, прежде всего наша собственная неопытность, — и тем не менее я отважился оставить фураж на следующий год.
