Самоучитель Игры полностью

Не то тепло разгоревшегося костра благотворно подействовало на Кроуза, не то он действительно осознал всю серьёзность писаний Ся Бо и сказанных ему послушником слов, но ему почему-то вдруг стало невероятно легко. И он через некоторое время громко и радостно расхохотался, глядя на своего друга, так, как это случается только с людьми, которые на какое-то мгновение теряют страх смерти, ибо ощущают вдруг всю полноту жизни. А прозрачный горный воздух разнёс этот его победный смех в горах на многие-многие километры, десятки раз отразившись эхом. Именно это заставило наместника Лунгху повернуть свою гладко обритую голову чуть влево, как бы к чему-то прислушиваясь и слегка улыбнувшись, сказать одному из своих помощников: «Лвангха. У нас скоро будут гости».

16 сентября 1894 года Джозеф Кроуз сделал следующую запись в своём походном блокноте: «Мы поднимались по крутой тропе, огибавшей гору. И вдруг монастырь Тяо Бон предстал перед нами. Меня поразила не толщина монастырских стен, а громадность постройки. Восьмиугольное сооружение сбоку выглядело четырёхугольником. Южные грани возвышались над центральной монастырской площадью, а северные росли из склона горы и отважно повисали над многокилометровой бездной. Снизу, с некоторых точек казалось, будто не монастырь, а сама каменная скала громоздиться до неба. Подойдя ближе, я увидел, что на каждом углу квадратного основания стояла семигранная башня, из семи сторон которой пять были обращены вовне так, что четыре стороны большого восьмигранника оказывались превращены в четыре малых семигранника, которые снаружи представлялись пятигранниками. Витиеватость и определённая многозначность форм строений монастыря Тяо Бон внушала робость и почтенное благоговение всякому взору, которому вдруг открывалось сие зрелище. Добро ещё в тот ясный день у постройки был не такой мрачный вид, как это могло привидеться в ненастную погоду».

— Моё смиренное почтение, Наместник Лунгху, — Лемюэль Смит низко склонил голову перед человеком, встретившим их в самом центре монастырской площади, выложенной грубым, серым булыжником. — Я не выполнил данного мной обета.

Человек, который стоял перед ними, был среднего роста, сух и светел как кленовый лист, через который проглядывало осеннее солнце. Инспектор подумал, что его трудно было бы отнести определённо к одной из человеческих рас. Он не походил ни на индуса, ни на китайца, ни на европейца, а будто бы был причудливой смесью всех известных малых и больших человеческих рас и народностей. Одеждой его, не смотря на высокогорный холод, служил самый обычный кусок жёлтой ткани, напоминавший индийское сари, а на ногах его Кроуз заметил простые плетёные сандалии. Инспектор так же отметил про себя, что слова Смита, произнесённые им с неким артистическим надрывом, не изменили в лице человека ничего. Оно оставалось таким же сиятельно спокойным и не выражало собой ни радости, ни сожаления.

— Откуда тебе это известно, Татху? Разве твоя игра закончена? — наместник Лунгху говорил по-английски, с каким-то странным едва уловимым гортанным акцентом. Как будто бы некоторые звуки английской речи давались ему с трудом, или его голосовой аппарат был устроен несколько иначе, чем у обычного человека.

Послушник только ещё ниже склонил голову, и его длинные волосы закосматил подувший с горных вершин ветер.

— Кто Вы, я знаю, — наместник перевёл взгляд на инспектора, — добро пожаловать в монастырь Тяо Бон, мистер Кроуз.

— И я, кажется, знаю, кто Вы. Благодарю, Наместник Лунгху, мне о Вас рассказывал, — на этом месте инспектор запнулся и покосился на, стоящего рядом Смита, сделав рассеянный жест рукой в сторону коммивояжера, — Татху. Но откуда Вам известно, кто я, для меня остаётся загадкой.