Монастырь находился в горах Тибета, и Кроуз вечерами подолгу, склонясь над картой последней Китайской Империи, анализировал и вычерчивал тупым синим карандашом различные варианты маршрута, делая дополнительные пометки.
— Да я знаю, как добраться туда, милейший мой Джозеф, — уверял послушник, глядя с насмешливой улыбкой на географические «фобии» своего друга.
Но Кроуз, и не без основания, считал Смита человеком, мягко говоря, немного беспечным, больше доверявшим своему бродяжьему наитию, чем точному логическому расчёту, единственно способному по мнению инспектора привести к результату скорейшим образом, достаточно безопасно и с наименьшими финансовыми затратами.
Между тем, флейта наместника Лунгху почти полностью перешла в распоряжение Кроуза. Он день ото дня всё более увлекался ею и после своих долгих картографических изысканий, совершаемых им, одновременно с занесением множества помет в блокнот и производимых расчётов, с удовольствием предавался так успокаивавшему его душу звукоизвлечению, сидя в отцовском кожаном кресле и вспоминая Кроуза-старшего. Ему казалось, что флейта и душа отца каким-то незримым образом связаны. И что через неё с ним говорит чуть ли не сам его покойный родитель.
Впрочем, Смит этому и не возражал, скорее даже наоборот, он с самым чистым умилением вслушивался из гостиной, где корпел над переводами, в эти нежные, всегда чарующие звуки. За пару недель ему удалось продвинуться довольно далеко. И инспектор, сидя за ужином, выслушивал от своего друга регулярные отчёты, касающиеся выигрышных стратегий.
Во время таких слушаний Джозеф Кроуз всё больше убеждался, что Патриарх Тлаху в своей рукописи рассматривал не просто отдельные, частные выигрышные стратегии, но именно создавал единую, стройную и грандиозную теоретическую систему Выигрыша. Но, чем более стройной и грандиозной эта система постепенно становилась в его глазах, тем больше он задумывался об отыскании настоящего, подлинного Самоучителя Игры. Что-то внутри него произошло, сдвинулось, перевернулось. То ли флейта наместника Лунгху на него так действовала, то ли смерть отца и его последние предсмертные слова, а может быть, и то, и другое вместе. Только, ещё раз повторю, чем больше перед Джозефом Кроузом открывалась перспектива стать богатым, могущественным и непобедимым, тем больше его душа алкала чего-то иного.
Примерно за неделю до назначенного отправления, около двух часов пополудни, инспектор услышал из гостиной непередаваемый звук, принадлежавший, безусловно, голосовым связкам Лемюэля Смита.
— Лемюэль, что, что опять случилось?! — инспектор даже не успел препоясать свой шёлковый халат.
— Нет, нет, этого не может быть! — Смит мотал головой, и как будто пытался стряхнуть невидимую пелену со своих раскрасневшихся от напряжения глаз.
— Да что, чёрт возьми, произошло? — рассердился Кроуз — Вам удалось узнать что-то очень важное?
— Джозеф, это только предположение, — переводчик с усилием сглотнул, — только предположение, но меня вдруг осенило — письмо!
— Какое письмо? То самое, которое мы получили от Ся Бо?
Переводчик не мог говорить и только утвердительно махнул рукой.
— Там что-то срыто ещё, чего мы не заметили ранее? — инспектору приходилось вопросами помогать своему другу, наконец, выговориться.
— В том письме, Патриарх Тлаху назвал Ляо «маленькой птичкой».
— Да, он написал «В смерти маленькой птички никто не виноват», — подтвердил Кроуз, который перечитывал письмо множество раз и помнил его содержание наизусть.
— Джозеф, в одном из диалектов китайского языка «маленькая птичка» и «дочка» — это один и тот же иероглиф! Так, ласково, называют отцы своих дочерей.
Инспектор опустился на многострадальный персидский диван, и его халат распахнулся совсем уж неприлично.
— То есть, ты хочешь сказать, что отцом Ляо был Ся Бо??? Но, он ведь остался жив, а должен был непременно умереть после зачатия, если сама она принадлежала к тому самому женскому самурайскому клану.
— Я не знаю, Джозеф, может быть, я просто сошёл с ума, но Патриарх Тлаху вряд ли бы написал это случайно. Его намёки всегда умышленны.
— Да, он никогда ничего не делает просто так, — согласился Кроуз, в задумчивости почёсывая свою волосатую грудь.
В гостиной, заливаемой масляным, как из керосиновой лампы, гонконгским солнцем, воцарилось недоумённое молчание.
— Послушайте, Лемюэль, — наконец заговорил инспектор, — теперь нам уже совершенно точно нужно во что бы то ни стало добраться до монастыря Тяо Бон. Все нити, безусловно, ведут туда. Я не удивлюсь, если…
— Если что? — вскинулся послушник.
Но Джозеф Кроуз ничего не ответил, а только, наконец, запахнул свой шёлковый халат и отправился снова в бывший отцовский кабинет.
Смит с нескрываемой тоской посмотрел на висящий на стене отрывной календарь: до отправления в монастырь Тяо Бон оставалось ждать ещё целых 12 дней.
