— Присаживайтесь, мистер Кроуз. Обычно мы не пользуемся столами, стульями и прочей мебелью, но для гостей у нас имеется, во всяком случае, я на это надеюсь, всё необходимое.
— Вот как, и часто ли монастырь посещают гости? — живо поинтересовался инспектор, усаживаясь на крепко сколоченный деревянный стул и омывая руки водой из кувшина, заботливо наклоняемого для него Лвангха и стекавшей горным водопадом в небольшой медный таз.
— До сей поры никогда.
Чтобы не выказать своей полной растерянности, Джозеф Кроуз больше не стал задавать никаких вопросов, а вместо этого стал с преувеличенным интересом рассматривать стоящие на обеденном столе прикрытые глиняные горшочки, источающие густой, насыщенный аромат какого-то варева и большую вазу с фруктами, представляющую собой, безусловно, сложно выполненную художественную композицию.
— Так какова же цель Вашего визита в монастырь Тяо Бон, мистер Кроуз? — Наместник Лунгху оторвал от крупной, свисающей на бок грозди, чёрную виноградину.
— Я просто хотел помочь своему другу отыскать Самоучитель Игры, чтобы вернуть его обратно в монастырь, — он даже слегка поклонился Наместнику. — Но у меня возникли основания полагать, что Самоучитель не покидал пределов обители, — коротко изложил цель своего визита инспектор.
— Помочь другу? Это весьма благородно с вашей стороны, — рассудил Наместник Лунгху, — и насколько я понимаю, помогая своему другу, Вы рассчитывали также оказать добровольную услугу всей монастырской братии?
— Полагаю, что так, — ответствовал гость. — Правда, я должен признаться, что имел и некий собственный интерес в этом дальнем путешествии.
Лунгху понимающе кивнул.
— Мне хотелось узнать об Игре, о которой мне рассказывал мой друг, — Кроуз недоумённо глянул на как-то совсем поникшего и съёжившегося коммивояжера.
— Скажите, мистер Кроуз, — Наместник отщипнул ещё одну спелую сочную виноградину, — а Вы видели здесь кого-нибудь из монастырской братии?
— Пока что, кроме Вас, Наместник Лунгху, и Вашего помощника Лвангха я не видел здесь никого, — сознался в своём недоумении инспектор. — Не скрою, это несколько озадачило меня, но я подумал, что строение достаточно велико, и что впоследствии я буду иметь возможность увидеть монахов монастыря Тяо Бон. И, если это возможно, с Вашего позволения, познакомиться с их упражнениями в чистой Игре.
— В Игре всё возможно, — неопределённо отозвался Наместник, — если Она захочет Вам показать монахов, будут и монахи. Ну а ты что скажешь, Татху?
(Тот во всё время обеда так и не притронулся к кушаньям).
— Что же ты молчишь, дорогой друг, Лемюэль? — попытался взбодрить коммивояжера Кроуз. И чуть даже не хлопнул его по плечу, но решил, что в данной обстановке это не вполне уместно.
— Не называйте меня так, Джозеф. Я не достоин называться более Вашим другом Лемюэлем Смитом, я жалкий и ничтожный Татху, — из глаз послушника брызнули слёзы.
— Да объясните мне, наконец, что происходит?! — Кроуз отбросил на стол деревянную ложку, которой только что с удовольствием вкушал жирную чечевичную похлёбку.
Его вопрос был обращён, пожалуй, даже больше к Наместнику Лунгху, чем к самому внезапно переменившемуся его другу.
— Мне самому интересно, что сейчас происходит, — невозмутимо отпарировал Наместник, — только сам достопочтенный Татху может объяснить, какой ход сделала Игра, играя с ним.
— Вы смеётесь надо мной, Наместник Лунгху? — почти захлёбываясь, навзрыд произнёс коммивояжёр. — Вы только делаете вид, что Вам ничего неизвестно!
— Ты когда-нибудь видел меня смеющимся, достопочтенный Татху? И, кроме того, то, что известно мне не имеет никакого значения для того, что ты хотел бы рассказать, если я правильно понял, мистеру Кроузу. Только скажи, и мы с Лвангха оставим вас наедине.
Наместник уже приготовился встать из-за стола, но Смит умоляющим жестом остановил его.
— Нет, я должен рассказать это всем! Пусть и Вы, достопочтенный Наместник Лунгху, и досточтимый Лвангха и эти горы, и это Солнце, пусть весь мир услышит из моих собственных уст слова о моём позоре, мою исповедь. О том, как я, дав свой монашеский обет, не выстояв перед искушением, низко пал!
Кроуз уже привык, что в минуты душевного напряжения или подъёма его друг говорил с большим артистическим пафосом. Но вот такого оборота он, при всей его профессиональной проницательности, предвидеть не мог. Хотя, нельзя сказать, что инспектор не заметил того, что для Лемюэля Смита с самого начала в монастыре Тяо Бон что-то пошло не так.
