Краска стыда бросилась в лицо – будто мне продемонстрировали невыносимо дурной сон, где в глаза беззащитной старушки плюнул я сам. Мне не было стыдно за своего земляка. Но главным чувством, охватившим меня в этот момент, был не стыд за расхристанного мужика, а сдавливающая сердце жалость к старушке. Через пару секунд оно облилось кровью вторично: подвергающаяся моральному и физическому террору старушка выглядела внешне не отличимой от моей покойной бабушки! Как же я не заметил этого раньше? Меня корёжило, ломало и выворачивало наизнанку от этого мучительного сходства, но я не мог прекратить продолжающегося издевательства над старушкой и с перехваченным дыханием смотрел и смотрел на экран, бессознательно воскрешая в памяти детские и недетские проказы и просто грубые выходки, коих моя бабушка натерпелась от меня за свою нелёгкую жизнь. А ещё я вспоминал формальное и казённое отношение, душевное и сердечное равнодушие к баловавшей и любившей меня бабульке, которыми постепенно заменились естественные, искренние, добрые и дружеские чувства, когда эта никогда не обидевшая и мухи и жившая только для других людей женщина одряхлела и, вступив в растянутую во времени изматывающую фазу угасания, сопровождающуюся некоторым помрачением сознания, перестала интересовать окружающих и умирала не только и не столько от ослабления физических функций, но и от не менее убийственного для организма сенсорного голода.
