Я согласился бы подняться на эшафот вместо Волика, лишь бы не видеть, как топчут человеческое достоинство. Ничего не мог с собою поделать – чувство сострадания и жалости к несправедливо обиженным было присуще мне с раннего детства, хотя у многих данное утверждение наверняка вызовет ироническую улыбку. Но я, как и любой человек, был ох как не прост, ох как неодномерен, ох как противоречив! Я знал за собой эту… нет, не слабость – я не хотел считать сострадание слабостью. Так могли называть это чувство лишь зачерствевшие инструкторы Департамента Безопасности, ревностно следящие за нашими физическими и психическими кондициями. Надо признать, кое-чего они добились: я, например, без особых рефлексий одним ударом ломал шейные позвонки какому-нибудь бандюгану. Но кое-чего даже зверюги-инструкторы не в силах были добиться, несмотря на жестокую психологическую обработку: я не способен был утопить безвинного слепого котёнка, даже не мог смотреть, как это делают другие. Мой друг Матюша Пепельн
Урод с сигаретой давно бы принудил старушку выложить деньги, я в этом не сомневался. Я не считался хорошим физиономистом, но шестым чувством уловил, что старушка была чище, добрее и порядочнее своих чернодушных деток. Такой человек в силу незащищённости, неспособности противостоять циничному хамству и грубости, в силу естественного неумения и нежелания участвовать в дрязгах, разборках и сварах и тем более выходить из них победителем, уже сложил бы оружие и дал денег самоуверенному нахалу. И если старушка их до сих пор не выложила, это означало, что денег у неё нет и в помине.
Похоже, это наконец дошло и до расхлюстанного обормота. Он перестал донимать униженную и оскорблённую старушку и говорил теперь только с женой, все видом показывая, что считает её престарелую мать чем-то вроде бессловесной вещи, какой является, например, испорченный утюгом неряшливой хозяйки полированный стол.
