Мы перешли в смежное помещение, затем проследовали дальше. Я сообразил, что для каждой гнусности предназначалась отдельная ячейка. Мы миновали с десяток не отличимых друг от друга демонстрационных залов, и я перестал отождествлять Павильон Гнусностей с милым провинциальным краеведческим музеем, а ассоциировал его с комнатой ужасов знаменитого музея восковых фигур мадам Тюссо. Я запутался в многочисленных дверях – в каждом смотровом зале их было три – и окончательно потерял ориентировку. Мы совершили несколько правых и левых поворотов, прежде чем Лукафтер объявил:
– Мы на месте. Сейчас вы расслабитесь на эротическом зрелище.
– Не по душе мне подобные зрелища, – вяло огрызнулся я.
– Неужели? – с иронией откликнулся Лукафтер. И добавил тоном опытного врача: – Сожалею, но вы обязаны строго исполнять все предписанные специалистами Определителя назначения.
– Меня уже тошнит от этих предписанных назначений, – откровенно признался я. – Но делать нечего – валяйте, крутите ваши назначенные предписания.
Лукафтер с видом, говорящим «Ну погоди, сейчас ты у меня запоёшь!», поднял крышку пульта.
Прошла знакомая фаза настройки изображения, начала оформляться пластическая картина. Ничего хорошего от предстоящего зрелища ожидать не приходилось – мы ведь находились в Павильоне Гнусностей! – но во мне не угасло естественное человеческое любопытство, и было интересно знать, что за гнусность называется на языке Лукафтера «эротикой». Спустя минуту я понял, что Лукафтер просто издевался надо мной, предлагая расслабиться на якобы эротическом зрелище. Я воспринял его слова буквально, лишь с небольшой поправкой на то, что пребывал в Павильоне, и ожидал демонстрации кусочка жёсткой, разнузданной, безумной порнографии. Я предполагал, что он продемонстрирует какую-нибудь оторву-нимфоманку, которую пользует во все мыслимые и немыслимые «кротовые норы» одновременно полдюжины накаченных наркотой мужиков. Грубый, низменный, жестокий, но всё-таки, черт побери, секс! Однако то, что мне довелось увидеть, мог называть сексом только подлец или циник.
