Какой-то подонок с лицом олигофрена, неуловимо напоминающий плевавшего в старушку типа, подкараулил у лифта крошечную девчушку, затащил её в кабину и загнал лифт в подвал. Спустив брюки, слюнявый ублюдок второпях сорвал с малышки одежду, состоявшую из летнего платьица и крохотных трусиков и, опершись спиной о кирпичную стену захламлённого подвала, где рядами стояли устаревшие стиральные автоматы, принялся исступлённо насиловать несчастное дитя, держа трепыхающуюся, как застигнутая бездушным птицеловом маленькая птичка, девчушку на весу в гадких, липких и достойных лишь быть отрубленными руках. Если бы очумевшая от боли и страха крошка была даже вдвое старше, то и тогда разыгравшаяся в полутёмном подвале дикая сцена показалась бы нормальному человеку тяжёлым кошмаром.
В моём воспламенившемся мозгу пронеслась дурная, скотская ассоциация. Она пришла, конечно, из подсознания, и мне стало гадко и стыдно от того, что циничное сравнение выплыло из его глубин в такой неподходящий, трагический момент. Но оно вырвалось на свет и, значит, имело право на существование, значит, таков был я, Гуттаперчевая Душа, – человек, высокомерно отвергавший и самоуверенно не признававший кричащий громче маленькой девочки факт, что я в то же время есть и животное, и нелюдь.
Господи Боже, как она кричала! Но мокрогубый подонок с выпученными как у морского окуня оловянными глазами не обращал на жалобные вопли унижаемого и растаптываемого им беззащитного человечка никакого внимания. Малышка была для него чем-то вроде неодушевлённого предмета, подвернувшегося под руку случайного средства для удовлетворения скотской, а лучше сказать, нелюдской похоти. Но он был моим соплеменником, однопланетником, земляком, а значит, в определённом смысле это был я сам, тоже далеко не безгрешный Иван Дурак, с простонародным прозвищем Невычесанный Кобелина.
Завершив мерзкое дело, насильник отшвырнул испоганенное, осквернённое детское тельце в сторону, как использованную салфетку или презерватив. Он вытер свой свинячий пенис платьицем горько рыдавшей на куче хлама и битого кирпича девочки, застегнул неглаженные с момента покупки брюки и, подобрав слюни и даже не взглянув на хрупкое существо, которому две минуты назад походя покалечил здоровье и жизнь, как ни в чём не бывало зашагал к лифту.
