– Длина твоего языка, Коротыш, обратно пропорциональна твоему росту, – желчно усмехнулся гориллоподобный Чалк, сыто отваливаясь от костра. – Надо бы соснуть часок-другой в тенёчке, – зевнув, сказал он. – А этот, – он обернулся и взглянул в мою сторону, – этот пусть копает. Эй, – позвал он меня, – ты давай не сачкуй, а то солнце выключат! А у нас по распорядку, понимаешь, сиеста! – Он заржал и с хрустом потянулся. – Лапца не обижай, уши надеру. – Халк повернулся к своим, и я услышал, как он с недоумением проговорил на два тона ниже: – Уши свои даю на отсечение, кто-то воду мутит. Лапец ведь так и не позволил лохматому уроду всласть популять в нас из пугача…
Воцарилось неловкое молчание, и вскоре все, кроме Талли, поплелись в дом.
Талли сходил сначала к клеткам, повозился там, и после этого проследовал к избушке. Когда дверь за ним затворилась, я бросил взгляд на клетки, и у меня вырвался непроизвольный вздох изумления: они выглядели как глухие деревянные ящики – без единой щёлки между окрашенными в тёмно-зелёный цвет досками! А я собирался перекинуться парой слов с идущими по Большому Эллипсу парнями.
Оглянувшись на неподвижный клубок, я отшвырнул лопату и нарочито медленным шагом направился к клеткам, ежесекундно ожидая молчаливого противодействия клубка. Однако он не препятствовал, и спустя минуту я стоял перед клетками.
– Эй, парни! – тихонько позвал я и прислушался. В ответ не раздалось ни звука.
Я снова окликнул скрытых от меня глухими ставнями людей, потом несильно постучал в стенку кулаком.
И едва дотронулся до зелёной доски, как меня отбросило метра на два, а тело пронизала такая острая, жгучая и пронзительная боль, будто мне в прямую кишку воткнули подключённый к электрической сети металлический стержень. Мыча от боли, я покатился по жёлтому песку, проклиная подлый Мир Определителя.
Минуты через две мне полегчало и я вернулся к своему невесёлому делу. Ритмичная физическая работа успокоила меня. Я не смотрел на часы, но как опытный спортсмен ощущал бег времени, поэтому меня удивляло, что солнце намертво зависло в зените. Когда яма стала глубиной по грудь, над кучей выброшенной земли показались заспанные рожи могильщиков.
– Ну, Жак, – демонстрируя ослепительно белые зубы, расплылся в улыбке Дрыгг, заглядывая в яму, – ты прирождённый могильщик.
– Что есть, то есть, – зевая согласился отдохнувший Чалк, почесывая пятернёй в мошонке.
– Убийца он прирождённый, – сказал Коротыш неприятным голосом.
