Внезапно в распухшей и плохо соображающей голове пропел тонкий мелодичный звоночек, и через мгновение пробившийся откуда-то извне слабый голос холодно и отчуждённо проговорил:
– Вот видишь, что ожидает тебя, упрямый и неразумный. Этот несчастный, отправленный на Большой Эллипс, мёртв. Но не сострадай перенесшему неисчислимые муки покойнику, а завидуй, что ему было позволено умереть. Тебе же мучения – да какие! – только ещё предстоят, если ты добровольно не отдашь линию своей жизни и судьбы в руки нашего мудрого наставника – Определителя…
Снова тихо и высоко тренькнул колокольчик, и его затухающее эхо висело в затхлом воздухе подземелья необычайно долго – несколько десятков секунд. Затем установилась воистину гробовая тишина, и я вновь обратил затуманенный отчаянием взор на лицо покойника.
От него исходило нечто, наполнявшее меня смутной тревогой. За эскизно проработанным лицом прятались другие, вполне реальные живые лица реальных живых людей, которых я некогда знал. То есть лицо мертвеца являло собой усреднённый, обобщённый портрет практически всех людей, встреченных мною в течение жизни. Часть их нанесла какую-нибудь обиду мне, другим я сам причинил зло, третьи… третьих просто не было. Все, с кем мне приходилось иметь дело, либо подавляли меня и издевались надо мной, либо сами подвергались насилию с моей стороны. Глядя на загородившего дорогу мертвяка, я остро ощущал эту горькую правду.
Тем временем с трупом творились удивительные вещи. Он начал разлагаться и гнить с бешеной скоростью, нарушая все законы природы и подрывая устоявшиеся представления о покойниках. Из его рта потекла отвратительная жёлто-зелёная гнусь, лицо распухло и почему-то покраснело, пористая кожа покрылась мелкими бисеринками пота, словно покойника внезапно поместили в парилку русской бани. Вдобавок ко всему от трупа повалил густой пар, аппетитно пахнущий фирменным бабушкиным студнем.
Я и сам взмок от переживаний и быстро заполнявшего тесную могилу горячего пара. Инстинктивно отпрянул назад, но плотно обжатое холодными земляными стенками тело намертво заклинило в норе, и всё, что мне удалось сделать, – втянуть голову в плечи. Я понял: смерть моя близка. Ещё несколько секунд я боролся с щекочущим ноздри одурманивающим паром, и когда стал задыхаться, нервы не выдержали, и я завопил так громко, дико и страшно, что, казалось, покойник должен непременно проснуться и в страхе уползти прочь, освободив дорогу…
