Самый большой подонок полностью

Глут зажёг фонарик и направил луч внутрь несгораемого шкафа, но я по-прежнему видел лишь его мохнатую, как у медведя, спину. Удовлетворенно хмыкнув, он потянулся за вилкой. Потыкав ею внутри, Глут что-то промурлыкал себе под нос и шумно облизнулся.

– Эй, – позвал он, – полюбуйся на свою работёнку!

Глут посторонился и осветил фонариком внутренности несгораемого шкафа. Мертвенно-бледный луч упёрся в обнажённое тело скорчившегося человека. Оно разварилось и разбухло, приготовленное в буквальном смысле слова на пару в этом чудовищном сейфе, оказавшемся обыкновенной кастрюлей-скороваркой, только очень большой.¹ Посмеиваясь, Глут направил луч на лицо сваренного живьём человека.

Мне будто ударили в спину ножом. Это было лицо незнакомца, умершего у меня на глазах в подземной галерее.

Я не закричал. В бессилии опустился на землю и, безвольно уронив на грудь буйную лохматую головушку, завыл, как степной койот, как обманутый и брошенный хозяином пёс, как те несчастные люди на кладбище, запертые в металлические клетки. Внутри у меня всё сжалось и мелко-мелко затряслось; наверное, я постарел сразу на десять-пятнадцать лет. Как сквозь вату до меня доносилась слюнявая болтовня безнадёжной скотины Глута, вызывая в памяти полузабытое нынче слово «эсэсовец».

– Слышь, Лохмач, да ты, оказывается, прирождённый кулинар! Сроду не стряпал – и так легко сдал экзамен! – Он помолчал, прислушиваясь. – Эй, ты чего, оглох, что ли?

– Заткнитесь! – вяло огрызнулся я. Меня трясло и тошнило.

Сноп света ударил мне в лицо.

– Э-э, дружище, так не годится! – упрекнул меня Глут, не убирая фонаря. – Я к тебе всей душой, а ты…

– Уберите свет, – попросил я, чувствуя неимоверную тяжесть во всём теле.

– Па-а-жалста! – фыркнул Глут, отводя фонарь. – Но учти, чистоплюй: всем у нас уже известно, как здорово ты готовишь человечину!

– Это не я его… приготовил, – тихо откликнулся я, пускаясь в нелепые, постыдные и ненужные препирательства. – Вы же знаете, я спал как убитый. Я развёл костер и сразу заснул. Шкаф не мог нагреться за полчаса. Вы это понимаете? – Я говорил и сам начинал верить, что всё именно так и произошло.

Глут слушал молча, балуясь фонариком.

– Шкаф не мог нагреться за полчаса!!! – заорал я так, что Глут сморщился и протестующе замотал головой. – Дрова подбрасывал кто-то другой, а я спал, понимаете, спал!

– Покричи, покричи – легче станет! – засмеялся Глут.

– Я спал, я спал! – продолжал в отчаянии повторять я.