– Ты беспрестанно шептал мне на ушко: «Секлетинья, Секлетинья!», – смеясь, откликнулась коварная космическая «зайчиха». – А меня, если ты не забыл, зовут Лизель. И кончил ты слишком быстро – совсем как воробышек. Так что желаю тебе впредь поспешать не торопясь. Прощай, мой глупенький Иван Дурак!
Несколько секунд я стоял как подрубленное дерево, которому достаточно последнего слабого толчка, чтобы рухнуть на землю.
Из динамика доносились невнятные звуки, что-то гремело и лязгало. Затем раздался нарастающий гул, быстро ставший совершенно нестерпимым. Я пошире раскрыл рот и отпрянул, прижимая ладони к ушам. Гул внезапно оборвался, и повисла такая муторная, подлая тишина, что я в изнеможении уселся по-турецки посередине коридора и просидел так неизвестно сколько, пока вновь не собрал себя по кусочкам и не настроился жить дальше.
Лизель была потрясающей женщиной – она отрезвила меня так же быстро, как и опьянила… Или нет – она была самой обыкновенной вздорной и взбалмошной бабёнкой – просто я слишком плохо знал женщин! Не я поматросил с ней, а она со мной. Лизель выставила меня типичным девственником-гимназистом, впервые пересекшим порог публичного дома и сразу столкнувшимся с опытной нимфоманкой. Бросив меня на произвол судьбы в чёрт-те где и Бог знает куда летящем звездолёте, она обошлась со мной как деловитая паучиха, пожирающая паука после совокупления.
Пока я осмысливал создавшуюся ситуацию, удивляясь женскому коварству, каковому в моём возрасте давно пора было перестать изумляться, на память пришли некогда очаровавшие меня ветхой стариной необычные древние стихи, как нельзя лучше характеризующие текущий момент:
Ехидна, елма ся совокупляша,
Голову самца в уста вземши, отгрызаша.
Да, Лизель оказалась самой настоящей ехидной. Она обвела меня вокруг пальца как неотёсанную деревенщину, которой я, собственно, и был. С чем я себя и поздравил. Повторно продекламировав вслух двустишие про ехидну, окончательно успокоился и даже повеселел.
Чуть поразмыслив, я направил стопы в медицинский отсек. Не без трепета открыл дверь и осторожно, словно боясь потревожить покойников, подошел к хирургическому столу.
