Мы обнажались как в рапидной киносъёмке — мучительно долго, то и дело прерывая неизбежный процесс раздевания новыми вспышками безумных, откровенных ласк, при этом ничуть не смущаясь друг друга, будто спали вместе с момента Большого Взрыва, якобы породившего Вселенную, и наконец освободились от стеснявших тела простеньких, незатейливых одежд.
Лизель со стоном откинулась на хирургический стол, не обратив никакого внимания на то, что улеглась поперёк так и не пришедшего в себя бедняги пилота. Одна её рука ухватилась за хромированный кронштейн, другая — за трубчатый штатив с закреплённой к нему полкой для медицинских инструментов, на которой покоились неаппетитные останки карлика Лапца. Каретку с «боевым» лазерным резаком Лизель не глядя оттолкнула коленкой. Теперь ничто не мешало ей поднять ноги повыше и дать мне войти в неё.
Некоторое время мы приспосабливались друг к другу, подыскивая устраивающий нас обоих ритм движений, затем в течение долгих минут Лизель лишь стонала и вскрикивала, умело принимая мои мощные «кабаньи» удары и не менее умело отвечая на них. Хирургический стол ходил ходуном, всё вокруг дребезжало, тряслось, позвякивало и скрипело. Даже запоздалое осознание того, что капитан Крутл мёртв, не могло остановить кощунственного совокупления на ещё теплом трупе. Было слишком поздно давить на тормоза, никакие силы не смогли бы разъединить нас. Как ни странно, близкое присутствие двух свежих трупов возбуждало. Я понял, как неправ был Вольдемар Хабловски, отказавшийся осчастливить свою ненасытную подружку на ночном погосте, только сейчас я осознал, как же много потерял дружище Юл из-за своей неуместной щепетильности и деликатности.
Голова Лизель в исступлении моталась из стороны в сторону, тело выгибалось дугой как натягиваемый силой моего желания тугой английский лук. Когда тупорылая стрела поражала Лизель в одну и ту же никогда не затягивающуюся рану, она ненадолго обмякала, но снова и снова натягивалась тетива, и опять напрягалось совершенное тело девушки, и стрелы сыпались обильным дождем, будто с мифическим сексуальным луком обращался не затюканный Ольгерт Васильев по прозвищу Лохмач, а древний искусный английский лучник, способный без устали метать их в течение всего длительного и утомительного сражения. Но вот колчан начал пустеть, мы оба почувствовали это, и Лизель в горячечном безумстве экстаза обхватила мою могутную спину точёными ножками и инстинктивно выгнулась так, что встала на мостик. Такой триумфальной аркой встречала она победное пришествие последнего, так называемого «царского» оргазма, затмевающего силой и сладостью вереницу предшествовавших ему промежуточных пиков наслаждения.
Казалось, кронштейн и штатив, за которые цеплялись руки Лизель, не выдержат и сломаются. Но они уцелели, хотя трубчатая стойка погнулась. Этого хватило, чтобы одна половинка разрезанного пополам тела квазикарлика скатилась на пол, разбрызгивая вокруг себя смрадный студень квазиживых мозгов. В иной ситуции кошмарный поворот классического сюжета поверг бы меня в ужас, но сейчас он лишь удвоил наслаждение. Этот кошмар был невыразимо прекрасен.
И вот вспыхнула сверхновая звезда, и грянул Биг Бэнг — Большой Взрыв, и раздался первобытный крик, испущенный кончившей одновременнó со мной Лизель, будто возвещая о рождении новой Вселенной. Девушка раскрыла образованный ногами замóк, доселе запертый одной ей известным ключом, и я смог распрямиться. Её белоснежная грудь трепетала, словно теряющий солнечный ветер космический парус, и начала опадать — будто и впрямь та последняя, со страшной силой пущенная мною абордажная стрела перерезала такелажные снасти летящего на волнах вожделения быстроходного чайного клипера, совершенством изумительных обводов корпуса безуспешно соперничающего с идеальными линиями безупречного тела Лизель. Окружающие предметы постепенно начали приобретать чёткие знакомые очертания, забираясь в свои привычные оболочки. А я стал медленно остывать — как престарелое солнце, отгоревшее положенные ему несколько миллиардов лет.
Противу естественного в подобных случаях оборота дел, Лизель пришла в норму быстрее меня. Стремительно одевшись и наскоро приведя себя в порядок, она выбежала из медицинского отсека, оставив недавнего партнёра в дурной компании двух свеженьких трупов, к которой норовила присоединиться поднимающаяся в моей груди смутная тревога. Облачаясь, я мыслено смирился с тем, что Лизель больше не появится. Но когда завершил одевание и, постепенно встраиваясь в суровую реальность бытия, начал ощущать неприятный запах, исходящий от рассечённого надвое тела квазикарлика, она вновь возникла на пороге. Видавшая виды холщовая торба висела у неё на плече, и вообще Лизель выглядела как стоящий на перроне вокзала человек, собирающийся запрыгнуть на подножку тронувшегося в путь поезда.
Лизель подошла ко мне и легонько чмокнула в щёку. Это был поцелуй трупа, мертвеца, покойника — мнимого или не мнимого? Меня пронизала крупная дрожь.
— Прощай, Лохмач! — произнесла Лизель тоном, в котором сквозило явное отчуждение.
