— Но… но куда же ты? — в замешательстве спросил я, остро ощущая циничный смысл известной поговорки «половая близость — ещё не повод для знакомства», но девушка уже выскользнула за дверь.
Полминуты простояв в тупом оцепенении, я выскочил в коридор и увидел закрывающийся люк, ведущий в другой отсек. В два прыжка я достиг его, но люк захлопнулся прямо перед моим носом. Сдуру я попытался открыть массивную створку, приложив немалую силу, однако номер не прошёл. Мне не осталось ничего иного, как озадаченно почесать свой глупый затылок.
Тут над головой раздался насмешливый голос:
— Не ломай это старое корыто, Лохмач! Оно и без твоей помощи вот-вот развалится на части!
Я поднял глаза и увидел над дверью маленький зарешёченный динамик и встроенный рядом с ним в переборку миниатюрный микрофон.
— Что это значит? — крикнул я что есть мочи.
В ответ раздался серебристый смех, мельчайшие оттенки и обертоны которого донёс до меня безупречный по качеству динамик.
— Лизель! — стараясь говорить спокойно, сказал я в микрофон. — Что это значит?
— Это значит, мой глупый грешный эстафетчик, что избыточная масса покидает ваш негостеприимный корабль. — Она говорила так, будто показывала обидчику язык. — Здесь есть небольшой быстроходный катер. Я люблю водить такие. Автомобили, кстати, тоже.
— Зачем ты это делаешь? — задал я вопрос, над которым сам бы посмеялся, прозвучи он из уст другого человека.
— Ты беспрестанно шептал мне на ушко: «Секлетинья, Секлетинья!», — смеясь, откликнулась коварная космическая «зайчиха». — А меня, если ты не забыл, зовут Лизель. И кончил ты слишком быстро — совсем как воробышек. Так что желаю тебе впредь поспешать не торопясь. Прощай, мой глупенький Иван Дурак!
Несколько секунд я стоял как подрубленное дерево, которому достаточно последнего слабого толчка, чтобы рухнуть на землю.
Из динамика доносились невнятные звуки, что-то гремело и лязгало. Затем раздался нарастающий гул, быстро ставший совершенно нестерпимым. Я пошире раскрыл рот и отпрянул, прижимая ладони к ушам. Гул внезапно оборвался, и повисла такая муторная, подлая тишина, что я в изнеможении уселся по-турецки посередине коридора и просидел так неизвестно сколько, пока вновь не собрал себя по кусочкам и не настроился жить дальше.
Лизель была потрясающей женщиной — она отрезвила меня так же быстро, как и опьянила… Или нет — она была самой обыкновенной вздорной и взбалмошной бабёнкой — просто я слишком плохо знал женщин! Не я поматросил с ней, а она со мной. Лизель выставила меня типичным девственником-гимназистом, впервые пересекшим порог публичного дома и сразу столкнувшимся с опытной нимфоманкой. Бросив меня на произвол судьбы в чёрт-те где и Бог знает куда летящем звездолёте, она обошлась со мной как деловитая паучиха, пожирающая паука после совокупления.
Пока я осмысливал создавшуюся ситуацию, удивляясь женскому коварству, каковому в моём возрасте давно пора было перестать изумляться, на память пришли некогда очаровавшие меня ветхой стариной необычные древние стихи, как нельзя лучше характеризующие текущий момент:
Да, Лизель оказалась самой настоящей ехидной. Она обвела меня вокруг пальца как неотёсанную деревенщину, которой я, собственно, и был. С чем я себя и поздравил. Повторно продекламировав вслух двустишие про ехидну, окончательно успокоился и даже повеселел.
Чуть поразмыслив, я направил стопы в медицинский отсек. Не без трепета открыл дверь и осторожно, словно боясь потревожить покойников, подошел к хирургическому столу.
В отсеке уже довольно ощутимо подванивало, что было неудивительно: от карлика и при жизни несло как от козла. Но труп пилота, естественно, не успел разложиться. Удар гантели проломил череп Крутла, что говорило о жестоком и хладнокровном профессионализме Лизель. Пошарив у Крутла в карманах, я выудил оттуда ключ от сейфа. Затем, подавив рвотный спазм, заставил себя поближе рассмотреть останки карлика.
