Я потерял ощущение реальности: ноги перестали чувствовать опору, а тело повело себя наподобие оси теряющего обороты волчка. Это продолжалось секунд двадцать, потом мне полегчало, и до меня снова долетел слабый монотонный голос призрака:
— Мне думалось, ещё немного, и я возьму верх, и тогда… Но это оказалось жестоким заблуждением. Все мои усилия освободиться были тщетны, а может, я не слишком старался. Эстафета завершилась так печально, так быстро, так неожиданно. Как жизнь. Когда я отказался добровольно вернуться в возраст своего первого знáчимого грехопадения, меня отправили на Большой Эллипс. Там я сразу пожалел, что не внял недолгим и не очень настойчивым уговорам. На Большом Эллипсе со мною стали делать то, что я проделывал с другими людьми на Эстафете. Будучи на Эстафете, я повесил человека, а попав на Эллипс, неоднократно был жестоко избит, унижен, растоптан и в конце концов сам оказался повешенным тобой. — Лицо госта исказила нечеловеческая гримаса страдания, на шее резче обозначился след от верёвки. Он снова обратил взор к могилам, жившим своей особенной жизнью, помолчал, повздыхал, покачал головой и повернулся ко мне. — Он не даёт мне житья, — пожаловался гост, и даже в сумраке ночи я разглядел навернувшиеся на его глаза слёзы. — Зачем я не согласился начать жизнь сначала? — мученически заламывая руки, скорбно вопросил он, придвигая ко мне плоское как луна и такое же безжизненное лицо.
На минутку я тоже ощутил себя чуть тёплым покойником. Так сказать, в качестве nosferatu — то есть «не-мёртвого», — потому что действительно внимал печальному монологу, будучи ни жив ни мёртв от страха.
— Кому нужно моё пустое геройство? — продолжал изливать свои печали гост. — Чего я добился своим упрямством? Только того, что теперь обречён мучиться, лёжа в чужой земле. Ты даже представить не можешь себе, какая она жёсткая и холодная! — казалось, гост вот-вот разрыдается. — Я хочу домой, — вдруг промолвил он так жалобно, что у меня на глазах закипели слёзы, а к горлу подкатил комок. — Я завидую тебе. Пока твоя судьба находится в твоих руках. Если ты не повторишь моей роковой ошибки, то возвратишься в свой мир невинным мальчиком с чистой как первый снег душой и розовой попкой. Ты начнёшь почти с самого начала и будешь вести жизнь праведника.
— То есть жизнь слизняка в вонючем питомнике, курируемом Определителем? — сам не знаю как осмелился вставить я. — Да и попка, насколько мне известно, не останется девственно чистой: на ней будет красоваться несводимый штампик-антеннка. — Я высказался и напрягся до последнего мышечного волоконца в ожидании гневной реакции госта.
Но гост надолго замолчал. Потом голосом, полным щемящей тоски, проговорил:
— Теперь-то я знаю, что быть живым слизняком, ползающим по кладбищенской траве, гораздо лучше, чем мёртвым человеком.
Это была всего лишь перефразировка старой-престарой поговорки.
— Не жалейте о своём выборе, — совсем осмелев, возразил я. — Вы поступили правильно. Древняя мудрость гласит: жизнь сразу пишется набело. Но я бы, с вашего позволения, слегка изменил банальную сентенцию. Может быть, я не прав, но любая человеческая жизнь пишется вовсе не набело, а начерно. И всегда остается черновиком. Но это тот самый случай, когда шероховатый, неряшливый, неприглаженный черновик намного ценнее иной исправленной, вычитанной и откорректированной рукописи. Жизнь выхолостили из неё, осталась одна вялая безжизненность. А переписывать черновик набело да ещё под чужую высокомерную диктовку — это невыносимо…
— Каким образом ты избавился от своего провожатого? — с видимым любопытством поинтересовался гост, отвлекая меня от псевдофилософских рассуждений.
— Сам не знаю, — чистосердечно признался я. — Это не моя заслуга, а удивительное стечение обстоятельств.
— Это очень странно, — задумчиво проговорил гост, массируя кисти высохших, в трупных пятнах, рук на манер только что отыгравшего сложнейший концерт профессионального пианиста. — Да, странно…
Мне сделалось стыдно и неловко за свою удачливость и я промолчал.
— Я чувствую, тебе готовят какой-то подвох, — сообщил гост после продолжительной паузы. — Не знаю, какой именно, но… сердце подсказывает, что это так… Ты веришь мне? — он заглянул мне в глаза, и у меня закололо в затылке.
— Почему же нет? — отрешённо сказал я. — До сих пор каждый мой шаг здесь сопровождался каким-нибудь подвохом.
— Даже если ты улизнёшь от них, всё равно вернешься в свой мир другим человеком, — предупредил заботливый гост. — Известно ли тебе это?
— Да, меня предупреждали. Но так или иначе, а человек всегда возвращается к себе другим. Особенно после трудной дороги…
— Тогда почему ты так дорожишь своим черновиком?
— Не знаю, — пожал я плечами и вдруг остро осознал всю безысходность своего положения.
