Сиса испустил дух мгновенно. Взвалив мертвеца на плечи, я засеменил к эшафоту. Пока эти идиоты бестолково суетились вокруг Кусю, пытаясь снять его с крючьев «кошки», я прокрался на платформу и, отодвинув занавес-драпировку, подтащил Сису к виселице. Виселица была приготовлена к приёму очередного клиента: с перекладины свисала верёвка, подвижная тумба стояла точно под ней. Мне даже не пришлось завязывать петлю: кто-то позаботился об этом. Я тщательно намылил петлю предусмотрительно захваченным из избушки могильщиков мылом и, взгромоздившись с трупом на тумбу, просунул голову Сисы в смертельный ошейник. Вид нелюди был ужасен: выпученные тухлые глаза; безвольно свисающий ниже подбородка мясистый шланг байпаса, с кончика которого капала тягучая слизь; поникшие перезревшими осенними лопухами перепончатые уши…
Я нащупал рычаг и надавил на полированное древко. Шторы разошлись, тумба отъехала к стене — и грузное тело Сисы закачалось на верёвке. Всё это сопровождалось определённым шумом, поэтому взоры изумлённых байпасовцев переключились с «маятника Кусю», которого они успели снять с «кошки» и положить на пол, на мрачный эшафот.
Но меня там не было и в помине — я неслышно пробирался к площадке, на которой оставил торбу с кольями — «колчан могильщика». По словам Чалка, колья неплохо нейтрализовывали гостов — теперь мне предстояло убедиться, что и байпасовцы страдают ярко выраженной, так сказать, «идиосинкразией» к остро заточенным древкам.
Склонность к подобного рода вшивым шуточкам сидела во мне с самого детства. Разумеется, в ту чудесную пору розыгрыши были совершенно безобидны, ни о каких трупах не могло быть и речи. Однако не зря же по сравнению с Двором Вождя прочие районы и кварталы нашего уютного подмосковного городка казались скромными детсадовскими манежами для детей ползункового возраста. Наш непревзойдённый мальчишеский кодляк был самым шкодливым кодляком в крохотном «городе одной лошади», где нечего было даже украсть, но который мы искренне любили.
Улица Двор Вождя заканчивалась тупиком — замечательный каламбур, значение которого я осознал уже будучи взрослым человеком. В тупике, утопая в зелени лип, берёз, тополей и столетних вязов, пряталось красивое старинное здание роддома. В тупике всегда было тихо, спокойно и уютно — но ещё уютнее, спокойнее и тише было во дворе роддома, обнесённого высоким забором. Нам приглянулся этот большой «разнообразный» двор и мы облюбовали его в качестве арены для своих мальчишеских забав.
Роддом стал нашим университетом, благодаря которому в раннем детстве мы узнали кое-что о некоторых пикантных вещах. По водосточным трубам или по лепнине фасада мы забирались на верхние этажи и наблюдали за жизнью женских раздевалок, душевых комнат, процедурных и прочих кабинетов и, конечно, святая святых всякого роддома — родильного отделения. Мы горячо обсуждали экстерьер представительниц постоянно меняющегося тут женского контингента, стремящихся за немалую дополнительную плату рожать именно в нашем роддоме. Именно пытавшихся, потому что не у всех это, к сожалению, получалось. Мы оценивали и изучали интимные анатомические особенности, достоинства и недостатки рожениц, их физиологические и прочие, зачастую извращенческие, привычки. Медсестёр, врачей, нянечек и акушерок мы знали гораздо лучше, нежели появляющихся здесь всего на несколько дней пузатых будущих мамаш. Обслуживающий персонал роддома мы изучили досконально — могли, например, точно описать форму и размеры ягодиц каждой труженицы «родильного фронта», её грудей, сосков, больших и малых половых губ, цвет и степень курчавости волос на лобке и так далее и тому подобное. Мы знали о них почти всё — больше, чем они о себе. Иногда мы дрались между собой за право занять лучшее для наблюдения место у окон родильной палаты, бывшей сердцем роддома. Однажды нам даже довелось наблюдать садистскую процедуру кесарева сечения. Особенно нам нравилось смотреть, как рожают молоденькие несовершеннолетние девчонки — таких был легион. Мы слегка ревновали юных мамаш к их дружкам, очень легкомысленным из-за обилия половых гормонов в молодой горячей крови, которым удавалось соблазнять девчонок на «шпокель-фокель» и преждевременнó доводить до роддома. Со двора нас гоняли метлой, но спустя некоторое время мы вновь болтались по больничному двору в поисках сомнительных развлечений — юные рекордсмены среди даже опытных вуайеристов.
Напротив главного корпуса находился бельевой склад. Там, на сушилах, на грудах проветриваемых матрацев, мы неумело совокуплялись с нашими дворовыми подружками-малолетками — такими же глупыми, как и мы, недомерки-калифы на час-другой. Мы спаривались с ними, потому что роддом возбуждал нас, юных фетишистов-вуайеристов, потому что его постоянная близость ускоряла наше половое созревание и подталкивала нас к близости интимной.
