Всё шло как обычно — то есть как по маслу. Но случилась и небольшая осечка. Одна ладонь угодила в отвратную жижу и слегка проскользнула. Скоростной импульс, характерный для находящегося в рабочем ритме организма, донёс до меня, порядочного брезгуши, прегадостное осязательное ощущение то ли растекшейся по полу блевотины, то ли размазанного дерьма. По этой причине выигрыш темпа свёлся к исчезающе малой величине.
Ксакр начал давить на триггер флэйминга, как только услышал дребезжание покатившегося по полу «антигоста», которым я расчитывал отвлечь его внимание. Теперь он переводил взгляд и ствол влево и вниз (глядя с моей стороны — вниз и вправо). Я же, отталкиваясь от грязного пола и разгибая ноги и таз, ужасающе медленно, как казалось мне, тянулся ступнями к сжимающей флэйминг правой руке врага. Досадная накладка почти уравняла шансы. Но только почти. Мне хватило нескольких отыгранных ранее мгновений (или миллиметров), чтобы левым «свиноколом» успеть выбить рыгнувший адским пламенем дурацкий «бензорез» из лап нелюди. Прямого попадания не получилось, но шевелюру мне Ксакр подпалил. Спасительная вода была под боком, но сперва мне предстояло «умыть» Ксакра, а уж затем перейти к водным процедурам самому.
Прежде чем байпасовец перегруппировался, я выгнулся дугой и вскочил на ноги.
И мы с Ксакром бросились в рукопашную.
Не знаю, испытывала ли зелёно-коричневая нелюдь с дурацким именем Ксакр омерзение к гуманоиду Ольгерту Васильеву, но мою гуттаперчевую душу просто вывернуло наизнанку, когда холодные и когтистые, как у хищного динозавра, лапы монстра вцепились в мои запястья, а загнутый крючком влажный байпас коснулся моей небритой щеки. Огромная скользкая жаба по имени Ксакр источала ужасающее зловоние. От меня, давненько не мывшегося, тоже изрядно попахивало, так что мы с противником испытывали обоюдное удовольствие. Взаимная ненависть была столь сильна и слепа, что, войдя в теснейший клинч, мы оба в первые секунды начисто позабыли мудрёную науку рукопашного боя и бездарно покатились по отстающим и похрустывающим на раскрошенных остатках цемента плиткам пола, безграмотно тузя друг друга как какие-нибудь пятиклашки, разодравшиеся в школьном коридоре либо в том же туалете из-за редкой марки, значка или спичечной этикетки. Проходящий на нечистом полу сортира смертельный поединок гуманоида с нелюдью являл собой вершину боевой антиэстетики.
Когда мы чуть-чуть поостыли и перешли к более целенаправленным и осмысленным действиям, я убедился, что Ксакру хорошо известны слабые места и точки человека, его, так сказать, важнейшие чакры. Он попытался покончить со мной простым приёмом, запустив пупырчатую лапищу туда, где в торбе с лирическим названием мошонка хранились бесценные теннисные мячики. Раковина во второй раз спасла меня от позорной смерти. Безусловно, Ксакр был ловок и силён. В скоротечной схватке или одномоментных силовых движениях он не уступил бы даже хорошо подготовленному человеку. Однако организм нелюди в сравнении с организмом человека находился пусть на ступенечку, но всё-таки ниже в биологической организации, поэтому злобно шипящий, верещащий и плюющийся клейкой слюной Ксакр начал понемногу уставать и как следствие пропускать удары.
Так самое совершенное пресмыкающееся может превзойти млекопитающего в кратковременнóм проявлении силы и стартовой скорости, но безнадёжно уступит последнему в способности к длительной работе на силовую и чистую, длительную выносливость. Теплокровность и энерговооружённость млекопитающих, обусловленные их более совершенной кровеносной системой во главе с четырёхкамерным сердцем и некоторыми другими достижениями биологической эволюции, дают им принципиальное преимущество перед холоднокровными рептилиями. В известной сказке млекопитающее (медведь) побеждает пресмыкающегося (крокодила), разодрав тому пасть, хотя крокодил как высшее пресмыкающееся тоже обладает четырёхкамерным сердцем.
Одним словом, Ксакр начал сдавать, и в конце концов моё превосходство стало настолько велико, что я без особых хлопот мог бы выдернуть из лицевого клапана его толстый байпас и досрочно завершить схватку в свою пользу. Но я решил расправиться с зелёно-коричневым негодяем другим способом. Как говорится, кесарю кесарево.
Отодрав отлёживающегося после моего удара Ксакра от грязного пола, я с ловкостью разгульного полуночного разбойника-котяры отвесил ему заключительную порцию оплеух. Сграбастав в кулак его серую форменную полурукавку, повернул мягкую, «сырую» голову байпасовца так, чтобы он мог посмотреть мне в лицо. Тухлые рыбьи глаза нелюди ненадолго приобрели осмысленное выражение, и я увидел, что Ксакр узнал меня. Он слабо дёрнулся — так дёргается проткнутая заострённой палочкой лабораторного электрода болотная жаба в попытке вырваться из-под острия наблюдающего за ней любопытного экспериментатора и вновь заползти в свое липкое, чмокающее и вонючее болото. Но я держал нелюдь крепко — даже крепче, чем надо.
— Лохма-а-ч! — удивлённо прошипел Ксакр как полураздавленная змея.
