Голова монстра снова погрузилась в жижу, оставив после себя цепочку воздушных пузырей. Когда последний пузырь достиг поверхности и лопнул, я подскочил к ванне и до отказа вдавил в пол рифлёную педаль спуска. Вся эта чудовищная смесь, вся эта болотная жижа, всё это странное варево, состоявшее из немыслимых отбросов, пакости и нечистот, с глухим утробным ворчанием заползающего в конуру прибитого добрым молодцем злобного пса неотвратимо устремилось на слив.
С минуту я стол у опустевшей ванны, не веря, что всё завершилось. Затем подошёл к чудом удерживающемуся на обшарпанной стене осколку зеркала. Сперва оглядел свой «костюм» ниже пояса и с опаской заглянул в чудо-зеркальце.
Чесать мою потрескавшуюся тарелку частым гребнем!
Я выглядел как настоящий бродяга — обыкновенный земной нищий, бездомный, бомж, ночующий то под забором, то на свалке, то в канализационном люке — «Скупой господин Горчица» да и только!
Брюки помялись так, будто их жевала голодная свинья, они были сплошь покрыты мокрыми скользкими пятнами. И то сказать: если мокро, то скользко. Не лучше смотрелась чудом не порвавшаяся куртка-безрукавка, скроённая по типу так называемого «норфолкского жакета». «Свиноколы» были перепачканы гнусной дрянью, к их рифлёным подошвам прилипла цементная крошка, отзывавшаяся на каждый шаг и даже на простое переступание с ноги на ногу противным хрустом и скрипом. Левую ладонь ощутимо жгло: на неё попали ошмётки желтяка. Срезанное лопатой ухо, которому дополнительно досталось при катании по полу в сцепке с Ксакром, саднило и чесалось так, что хотелось убежать от него куда глаза глядят. Подпалённая шевелюра смердела как лес после пожара. Треть волос выгорела, можно сказать, дотла; обожжённая кожа головы нестерпимо зудела. Засыхающая слизь монстра неприятно стягивала небритое лицо, к которому пристали мелкие, как панировочные сухари, цементные крошки и Бог знает какая ещё дрянь. Из расквашенного носа, больше похожего на нелюдской байпас, медленно сочилась густая чёрная кровь. Один глаз заплыл, изображение в нём пьяно двоилось и даже троилось — следствие богатырского удара Ксакра. Под ложечкой нарастала зелёная предраковая тошнота — будто там взбесились глисты или парочка ненароком проглоченных желтяков. Да-а-а, вот тебе и диггер «кротовых нор»…
Я бросился к пустой ванне и с радостью опорожнил желудок.
Выплеснутое содержимое наверняка станет зародышем нового энтропийного варева, которое в скором времени наполнит ванну и обеспечит пищей собирающихся на скудный обед желтяков, пока им снова не улыбнётся отхватить на десерт крупногабаритную добычу. Если, конечно, сюда когда-нибудь вернутся байпасовцы.
Я сбросил куртку, разделся до плавок и бесконечно долго вытряхивал, выбивал и чистил одежду, затирал пятна на брюках и отмывал «свиноколы» над единственной в туалете неразбитой раковиной. Повесил нисколько не ставшую чище после всех усилий одежду на едва держащийся в стене погнутый крючок и, достав уведённый у могильщиков кусочек мыла, заметно похудевший от непривычной работы по подготовке петли для шифровальщика Сисы, долго мылся под краном. Ополоснувшись до пояса, вытащил «медицину» и, проглотив парочку микрохирургов и пяток тонизирующих колёсиков, долго и жадно, словно стайер после финиша летнего марафона, пил на удивление невкусную здешнюю воду. Насвистывая уже не мысленно, а вслух «Лошадка, держи хвост пистолетом», неторопливо оделся.
Несмотря на плачевный вид, я был жив и относительно здоров и собирался доказать некоторым невоспитанным штатским «мешкам», что это действительно так и есть.
Пока я выбирался наружу через дыру в крыше, спускался по пожарной лестнице на землю, искал дверь запасного выхода, от которой начиналась тропинка в Павильон Гнусностей, и шагал по поросшим чахлым кустарником ночным холмам, меня мучил вопрос, прозорливо заданный своим легкомысленным приятелям покойным теперь байпасовцем Сусром: «А кто же открыл шлюзы убийце?». Говоря об убийце, Суср имел в виду меня, а кого должен был иметь в виду я, размышляя о загадочном диспетчере, с предупредительностью вышколенного старого привратника открывавшего передо мною гремевшие железом невидимые двери на пути в Павильон Гнусностей?
Прежде чем покинуть ангар, я вынул из кармана Клиска пластиковую карточку, которой он пользовался для проникновения в наружную башенку Павильона. Памятуя подслушанные разговоры нелюдей, я прекрасно понимал, что карточка — всего лишь обыкновенный пропуск, и обладание ею не поможет преодолеть запертые шлюзы. Но я их почему-то преодолел — доказательством тому был возникший как чёртик из коробки силуэт башни. Но лучше бы меня остановили или заставили ввязаться в драку — по крайней мере в этом была бы пусть неприятная, но всё же определённость. Но я продолжал оставаться в неведении относительно своего таинственного покровителя. Я не знал, друг он мне или враг, и такая неопределённость скручивала меня винтом мясорубки времени.
