Когда партер немного успокоился, Хремпл привычно водрузил щиколотку левой ноги на колено правой и, достав из кармана пачку жевательного табака, на которой в красно-коричневом круге был изображен нетипичный для Мира Определителя белокожий человек, подмигнул присутствующим:
— Ну что, пожуем белокожего?! — И демонстративно забросил в пещерообразную пасть изрядную щепоть.
Слова Хремпла вызвали новый взрыв хохота. Даже сам Определитель, непроизвольно включив лампу, по-детски заливисто и озорно смеялся малопонятной для меня шутке командира охранников.
И только несколько секунд спустя до меня в полной мере дошел её унизительный смысл. «Чего же ты ждёшь? — ласково спросил я себя. — Давай телись, скотина безрогая!».
Почти не прицеливаясь, как я это в совершенстве умел, я вогнал первую пулю точно в середину потного лба Хремпла, с торопливой радостью громко чавкавшего жевательным табаком. Хремпл слабо икнул, тело его откинулось на спинку настрадавшегося под толстяком стульчика, голова безвольно упала на грудь. «Спиттлер» работал как часы — как хронометр О. Горожанина. Классический скоротечный полный финиш.
В зале воцарилась такая жуткая тишина, что мне даже почудилось, как изо рта Хремпла стекает на тройной подбородок жёлто-зелёная табачная жижа.
На Определителя нашёл самый настоящий столбняк. Он выключал и никак не мог выключить лампу. Неужели он надеялся, что полумрак станет для меня и «спиттлера» серьёзной помехой? Мне было хорошо видно, как скуластое лицо Главного исказил безумный страх, а его большой выпуклый лоб покрылся испариной. Про человека в подобном состоянии говорят, что у него «земля на лице». Земля проступила и на физиономиях охранников, они стали бледными, как кладбищенские госты. Трудно было понять, что за ступор охватил всю эту братию во главе с больше других растерявшимся Определителем. Ведь не думали же они, что пистолеты вообще и мой безотказный «спиттлер» в частности стреляют вишнёвыми косточками?
Эти незатейливые мысли пронеслись в моей голове со скоростью света. В следующее мгновение я двумя выстрелами перебил замки́ и стартовал из клетки на волю со всей быстротой и мощью рабочего ритма. Как бегун на длинные дистанции, в совершенстве овладевший «игрой скоростей», играет с менее опытными соперниками в кошки-мышки, отрываясь от них в удобный для себя момент и выдерживая необходимую и достаточную для победы тонко чувствуемую им дистанцию, так и я сейчас передвинул рычажок внутреннего реостата, управляющего скоростью рабочего ритма, и обеспечил приемлемый временнóй отрыв от противников, дающий мне решающее преимущество в смертельной схватке.
Тела, головы и конечности охранников едва заметно колыхались, будто помещённые в характерную для кошмарного сна густую и вязкую среду. Они невероятно медленно меняли положение в пространстве, безнадёжно отставая от актуального момента на один, на два, на три темпа. Чтобы постоянно опережать противников, мне приходилось врубать изо всех сил. И я показал этим красно-коричневым тихоходам всё, на что был способен. Я превентивно перешёл в сверхскоростной, но чрезвычайно энергорасходный режим волновой функции. Я действовал в стиле того самого неуловимого флуктуирующего электрона, который размазан по всей ядерной орбите, пребывая одновременнó и тут, и там, и везде. Я уже расстрелял больше половины боезапаса, когда наконец некоторые охранники вытащили свои пушки и открыли жестокий огонь на поражение. Но это было всё равно что пытаться попасть в вибрирующую гитарную струну или в лопасть самолётного пропеллера из установленной на этом же самолете автоматической пушки, специально синхронизированной так, чтобы выпускаемые ею пули не повреждали пропеллер. Я тоже не церемонился с охранниками, стреляя отнюдь не по ногам: на кой чёрт они нужны мне живыми? Когда я завершил грязную адову работёнку, то мог уверенно заключать с намеренно оставленным в живых Определителем «
Трясущийся от страха незадачливый режиссёр, не ожидавший от скованного, зажатого и неопытного актёришки такой виртуозной, искромётной и бурной импровизации, в буквальном смысле слова наповал сразившей поначалу скептически настроенных охранников, готов был по-крупному наложить в штаны. Не опуская в карман найденный философский камень рабочего ритма, воплощённый в нагревшемся в руке «спиттлере», я подбежал к неэстетично раззявившему рот побледневшему режиссёру и вырубил лампу.
— Гаси свет, свежеиспечённый заложник, утром разберёмся! — рявкнул я так, что воздух весело засвистел, обтекая отполированную лысину Главного Бабуина.
