Мужчина клянчил у старухи деньги, которые она, по твёрдому его убеждению, безусловно имела, но где-то прятала и не хотела ему дать. Бия себя в худосочную грудь, царь природы клялся, что вернёт долг в самом скором времени. Глядя на эту плутоватую, не освещённую ни малейшими ваттами и люксами интеллекта опухшую рожу, трудно было поверить, что её обладатель когда-нибудь отдавал, отдаёт или отдаст долги. И тем не менее мужчина с обезоруживающей уверенностью и убежденностью в голосе доказывал, что через день-другой он достанет денег и возвратит долг. Он так и говорил: «Достану денег». Его простодушие и непосредственность были замечательными и не могли не вызвать улыбку: он ни разу не использовал в сочетании с существительным «деньги» глагол «заработать», лишний раз мимоходом доказав, что частота употребления слов «работать» и «трудиться» в обиходном словаре люмпена занимает одно из последних мест. Пышнотелая особа (надо полагать, его жена) не очень азартно, но довольно решительно поддерживала непутёвого муженька в неугасимом желании выцыганить деньги у матери.
Та же, видимо, в сотый раз переживая подобную, проигрываемую на манер музыкальной формы рондо или «круглосуточного рока» процедуру выманивания, выклянчивания денег, напрягалась, волновалась и мучилась, поставленная навязчивым и прилипчивым губошлёпом-зятьком в неудобное положение. На лице старой женщины проступал страх: она по долгому и печальному опыту знала, что тот не отстанет и будет нудеть и нудеть, и боялась предстоящих минут, а то и часов настоящего пыточного кошмара.
Выкладываемые мужчиной аргументы были на удивление смешны и прямолинейны. Он горячо доказывал, что старушке деньги совсем не нужны, и, судя по его лицу, искренне не понимал, зачем они ей. Он долдонил одно и то же, словно механическая игрушка-дятел, и каждая его вторая фраза была: «Зачем тебе деньги?». Этот простой, как пареный турнепс, вопрос ставил пожилую женщину в тупик своею железобетонной логикой, и она всё больше волновалась, не зная, куда девать глаза и руки под по-прокурорски неприветливыми взглядами полудурка с прилипшей к губе сигаретой.
Не добившись результата в лобовой атаке, мужчина зашёл с печально известного всем слабого фланга: пустился в неуклюжую лесть в надежде умаслить и разжалобить старушку. При этом он п
Но старушка проявляла известную твёрдость, и красноносый царь природы постепенно отпускал тормоза и потихоньку стягивал маску относительного приличия. Тон его речи становился всё грубее и развязнее, в нём улавливались нескрываемые угрозы, спустя пару минут перешедшие с органолептического на вербальный уровень. Наконец мужчина окончательно стащил и, как окурок, отбросил не могущую никого ввести в заблуждение маску и опустился до нецензурной брани в адрес своей второй матери, что далось ему без труда.
Теперь старушка сидела, словно под градом камней, испуганно жмурясь и втягивая голову в плечи, и постукивала по столу в такт спутавшимся от страха мыслям слабым сухоньким кулачком, пытаясь этим подбодрить себя и придать себе хоть капельку уверенности. Её дочь продолжала сохранять видимость позорного нейтралитета, именно видимость, поскольку давно заняла сторону пройдохи-мужа. Во взгляде этой шалавы читалось презрение к собственной матери. Возможно, подобное отношение привил ей муженёк с помощью кулаков.
Мужчина распоясался совершенно. Он пустился во все тяжкие, чувствовалось, что дело тут добром не кончится. Неожиданно он в припадке истерического гнева плюнул в лицо старой женщине.
Лукафтер молча обернулся на меня. Мне показалось, в его глазах загорелись злорадные огоньки. Так ничего и не сказав, он вновь уставился на экран.
