Прошла знакомая фаза настройки изображения, начала оформляться пластическая картина. Ничего хорошего от предстоящего зрелища ожидать не приходилось — мы ведь находились в Павильоне Гнусностей! — но во мне не угасло естественное человеческое любопытство, и было интересно знать, что за гнусность называется на языке Лукафтера «эротикой». Спустя минуту я понял, что Лукафтер просто издевался надо мной, предлагая расслабиться на якобы эротическом зрелище. Я воспринял его слова буквально, лишь с небольшой поправкой на то, что пребывал в Павильоне, и ожидал демонстрации кусочка жёсткой, разнузданной, безумной порнографии. Я предполагал, что он продемонстрирует какую-нибудь оторву-нимфоманку, которую пользует во все мыслимые и немыслимые «кротовые норы» одновременнó полдюжины накаченных наркотой мужиков. Грубый, низменный, жестокий, но всё-таки, черт побери, секс! Однако то, что мне довелось увидеть, мог называть сексом только подлец или циник.
Какой-то подонок с лицом олигофрена, неуловимо напоминающий плевавшего в старушку типа, подкараулил у лифта крошечную девчушку, затащил её в кабину и загнал лифт в подвал. Спустив брюки, слюнявый ублюдок второпях сорвал с малышки одежду, состоявшую из летнего платьица и крохотных трусиков и, опершись спиной о кирпичную стену захламлённого подвала, где рядами стояли устаревшие стиральные автоматы, принялся исступлённо насиловать несчастное дитя, держа трепыхающуюся, как застигнутая бездушным птицеловом маленькая птичка, девчушку на весу в гадких, липких и достойных лишь быть отрубленными руках. Если бы очумевшая от боли и страха крошка была даже вдвое старше, то и тогда разыгравшаяся в полутёмном подвале дикая сцена показалась бы нормальному человеку тяжёлым кошмаром.
В моём воспламенившемся мозгу пронеслась дурная, скотская ассоциация. Она пришла, конечно, из подсознания, и мне стало гадко и стыдно от того, что циничное сравнение выплыло из его глубин в такой неподходящий, трагический момент. Но оно вырвалось на свет и, значит, имело право на существование, значит, таков был я, Гуттаперчевая Душа, — человек, высокомерно отвергавший и самоуверенно не признававший кричащий громче маленькой девочки факт, что я в то же время есть и животное, и нелюдь.
Господи Боже, как она кричала! Но мокрогубый подонок с выпученными как у морского окуня оловянными глазами не обращал на жалобные вопли унижаемого и растаптываемого им беззащитного человечка никакого внимания. Малышка была для него чем-то вроде неодушевлённого предмета, подвернувшегося под руку случайного средства для удовлетворения скотской, а лучше сказать, нелюдской похоти. Но он был моим соплеменником, однопланетником, земляком, а значит, в определённом смысле это был я сам, тоже далеко не безгрешный Иван Дурак, с простонародным прозвищем Невычесанный Кобелина.
Завершив мерзкое дело, насильник отшвырнул испоганенное, осквернённое детское тельце в сторону, как использованную салфетку или презерватив. Он вытер свой свинячий пенис платьицем горько рыдавшей на куче хлама и битого кирпича девочки, застегнул неглаженные с момента покупки брюки и, подобрав слюни и даже не взглянув на хрупкое существо, которому две минуты назад походя покалечил здоровье и жизнь, как ни в чём не бывало зашагал к лифту.
Всё по тем же неконтролируемым ассоциациям мне впомнился случай из детства, произошедший вскоре после того, как я мысленно примеривался детской лопаткой к загривку Волика. Неоднократно возвращаясь к этому случаю, я всегда удивлялся себе и другим, разделявшим мои дошкольные забавы мальчишкам, которые уже в пятилетнем-шестилетнем возрасте начали интересоваться сексом. Сейчас в это невозможно поверить, а между тем это было только вчера. Один из пацанов постарше с прилипшим к нему прозвищем Сундук систематически возбуждал в нас интерес к противоположному полу. Однажды, решив, что мы созрели для перехода от теории к приятной и многообещающей практике, он научил нас, как завлечь в сети женщину.
Женщину — это слишком громко сказано, ибо той девчушке, которую я, воодушевленный инструкциями Сундука, решился соблазнить, не стукнуло и четырех лет. Она играла какой-то чепуховиной вроде бутылочных пробок и, наущенный Сундуком, я стянул прямо из-под носа юной леди одну из них. Этим я сначала вызвал с её стороны праведный гнев, а затем и неизбежное любопытство и даже внимание к своей незначительной персоне. По-рыцарски великодушно возвратив намеченной жертве рифлёную пробку, я щедро пообещал ей с десяток таких же и даже лучше, если она согласится пойти со мной за старые гаражи. Как сейчас помню, я просто легкомысленно болтал, не особенно надеясь, что юная красотка откликнется на мою просьбу. Однако женское любопытство взяло верх, и она согласилась быстро, будто только и ждала подобного приглашения.
