Я направил на старикашку ненавидящий, испепеляющий взгляд, но он заставил меня первым отвести глаза. Понятное дело, не без помощи клубка.
— Сдвиги в лучшую сторону всё же есть, — тоном сухого аналитика подытожил Лукафтер, наткнувшись на моё презрительное молчание. — Понимаете, — продолжал он, — клиентов совсем необязательно пускать по Эстафете. Определитель имеет право делать с ними то, что считает безусловно нужным. Но ему не чужда гуманность. Он и все мы, его верные друзья и помощники, хотим только одного: клиент должен самостоятельно прийти к осознанию неправильности своей греховной вольной и независимой жизни. Он должен предстать перед Определителем человеком, готовым с верой в сердце и улыбкой на лице без колебаний нырнуть в кипящее омолаживающее молоко, из которого вот уже много лет выныривают счастливые винтики, направляемые по жизни твёрдой рукой Определителя. Чтобы помочь клиенту сделать единственно правильный, спасительный выбор, и существует Эстафета.
— Да? — нарушив негласный обет молчания, ёрнически удивился я. — В таком случае ваш Главный Бабуин — великий гуманист.
— Представьте — да! — сказал Лукафтер с вызовом. Он понизил голос: — Скажу вам по секрету: вас считают безнадёжным. Отсюда, как я уже говорил, назначение короткой Эстафеты. Мы не вправе расходовать столь дорогую сейчас энергию на упрямых глупцов. Но вы-то не глупец. Задумайтесь и передумайте, пока не поздно, пока ещё не всё потеряно. Не сочтите за пустое бахвальство, но на своём веку я видывал и более крутых, чем вы, парней. Один из последних наших клиентов, Владимир, если не ошибаюсь, Тишков поначалу тоже рвался набить всем морду. А кончилось тем, что он ползал в ногах у Определителя, умоляя не сажать его в Потенциальную Яму и не направлять на Большой Эллипс.
— Охотно верю, — согласился я. — Но я не претендую на звание крутого. Я не крутой, да и при чём тут это?
— Большой Эллипс — это то же самое, что и Эстафета, — как бы между прочим сообщил Лукафтер. — Разница между ними в том, что, находясь на Эстафете, вы мучаете или убиваете других, наблюдая за их страданиями, тогда как на Большом Эллипсе сами становитесь субъектом, которого обязаны мучить, калечить и убивать. Остроумно, не правда ли?
— Мне мучительнее видеть, как пытают других, чем страдать самому, — сказал я, стараясь голосом не выдать охватившей меня тоски, безнадёги и страха.
— Да я вижу, вижу, — ехидно улыбаясь, покивал сверхпроницательный Лукафтер. — В покер-то, наверное, не очень сильно играете?
Я в бессильной ярости заскрежетал зубами.
— Все стремятся казаться лучше, чем есть на самом деле, — философски заметил смотритель Павильона. — Ну ладно, — он сменил тон, — второй рекомендованный вам сюжет вы посмотрели. Но если помните, вас ждет ещё одна гнусность, на этот раз последняя. Вы как, не очень устали? — осведомился он, вновь переходя на насмешки.
— Да вроде нет, — в тон ему отвечал я, мысленно солидаризируясь с, так сказать, ранним Владимиром Тишковым. В том смысле, что до зуда в кулаках хотел набить морду здешним папуасам и особенно их местному царьку — Определителю. Вот только руки мне укоротили, и я до сих пор не мог вырваться из-под опеки Лапца.
— Тогда позвольте перейти в заключительный пункт осмотра, — предложил Лукафтер фальшивым тоном гида, окончившего ускоренные курсы.
Мы совершили пятиминутное путешествие по лабиринтам Павильона и остановились в не отличимом от прочих зале. Я старался не замечать суетливо мечущегося под ногами клубка-колобка.
— Есть свежий материал, — пояснил Лукафтер, ковыряясь в кнопках и клавишах пульта. — Из последних поступлений или, как у вас говорят диск-жокеи, new entry, — скабрезно хмыкнул он.
Перед моими глазами прошёл процесс построения пластической реальности из оранжевого дыма и, когда он завершился, сердце моё упало в третий за последние сорок пять проведённых в Павильоне Гнусностей минут. Да, хмыкал скользкий старикашка не зря. Подловил он меня, достал, «сука невычесанная», по выражению одного сержанта полиции.
Красный как рак, я в течении показавшихся бесконечными трёх минут со смешанным чувством жалости и отвращения смотрел на самого себя, не пикнувши повесившего похожего на Волика парня под интенсивным руководством зелёно-коричневой нелюди. Быстро они тут обрабатывали материалы из последних поступлений, надо сказать. Клепали, как выразился бы Вольдемар Хабловски, на заре туманной юности зарабатывавший на карманные расходы на прогоревшем впоследствии заводишке. Пришлось, как завсегдатаю элитарного киноклуба, досматривать пластическое кино до самого конца. Не дай Бог ещё раз испытать такой позор! Оранжевый дым заструился, затушёвывая картину, только тогда, когда Труф, Мырк и Клиск повели меня в туалет отмываться. Такое вот свежее документальное кино прокрутил мне напоследок гнусный смотритель Балаганчика Мерзостей.
Когда вспыхнул свет, я не знал куда девать глаза от стыда. Они постоянно натыкались на мою старую блевотину. Лукафтер, наверное, испытывал самый настоящий оргазм от толчками изливающегося из него злорадства.
