Все расступились, и я увидел грубую четырёхколесную деревянную повозку, к которой был приторочен голый парень, повешенный мною пару часов назад. От передка повозки отходили два длинных деревянных шеста, концы которых соединялись засаленной верёвочной мотнёй. Типичная старинная телега, только маленькая.
— Поворачивай оглобли, Лохмач! — приказал Ксакр под общий смех.
Он повернулся к воротам, которые начали разъезжаться с немыслимо громким лязгом, визгом и скрежетом.
— Шевелись! — поторапливал Ксакр, тыча бородавчатой ручищей в сторону открывшегося проёма, из которого странным образом лился яркий свет разгоревшегося дня, хотя только что мы с Мырком и Клиском возвращались в ангар в непроглядной темноте глухой ночи. — Живее, ну!
Оглобли были направлены в сторону, противоположную воротам. Под гогот, выкрики и улюлюканье байпасовцев я неумело развернул тележку и, впрягшись, покатил её за призывно мигающим клубком. Удостоившись на прощание пары-тройки плевков и десятка злобных подзатыльников, я вывез катафалк с телом за ворота.
— Проваливай, падаль гуманоидная! — тепло напутствовал меня Ксакр под непрекращающееся реготание монстров. — Желаю тебе самому поскорее оказаться на кладбище!
— Я тебя в гробу видал, джаки, джаки! Ты в белых тапочках лежал, джаки, джаки! — передразнил я обладателя сопливого байпаса и скрипучих белых сандалет фирменной приговоркой пацанов с улицы Двор Вождя, но мои слова заглушил скрежет закрывающихся ворот.
Неизвестно, какие испытания ожидали меня впереди, но было нехудо уже то, что какое-то время я мог отдохнуть от пошлой болтовни зелёно-коричневых тварей наедине с бессловесным клубком. «Интересно, что и как он сейчас чувствует?» — думал я, волоча скрипучую телегу по петляющей среди зелёных холмов дорожке. Горизонт был непривычно близок, а ландшафт казался искусственным, будто представлял собой декорацию, наклееную на специальный барабан, вращаемый перед кинокамерой асссистентом режиссера для создания иллюзии движения персонажа в примитивном кукольном мультфильме. День полыхал яростным полуднем, но не было никаких гарантий, что он в любую секунду не сменится непроглядной тёмной ночью. По твёрдому грунту тележка катилась легко, и я постепенно приноровился к роли ослика или сивого мерина — роли, с которой всегда успешно справлялись мои соотечественники-земляне.
Я вспомнил Вольдемара Хабловски и, пользуясь относительным одиночеством, принялся потихонечку напевать «Парень, ты должен нести этот груз». На самом деле я вёз, а не нёс.
Тут позади послышался привычный скрежет закрываемой двери. Под это несколько раз вступавшее какофоническое сопровождение я закончил песню, а когда последний металлический аккорд растаял в бездонной синеве неба, за очередным изгибом ландшафта открылся освещённый солнцем пологий холм с обнесённым частоколом двориком, на котором копошились человеческие фигуры и горел костер. С каждым шагом пригорок стремительно приближался, и через несколько минут я остановил телегу.
Похоже, я вышел к местному кладбищу. Изгородью ему служили потемневшие от времени толстые деревянные колья, усаженные высушенными солнцем и ветром до невозможной белизны человеческими черепами, что вызвало у меня приступ невольного смеха.
Но скоро смеяться мне расхотелось. Не знаю почему, но это кладбище производило жуткое впечатление. Наверное, такое впечатление и должен производить на живых людей настоящий погост — место, где обретаются призраки, духи, привидени, если принять во внимание, что по-английски «призрак» — «ghost». Душа моя только-только начала отдыхать в нетрудной и спокойной дороге, но ей снова пришлось сжаться в тягостном предчувствии.
Я прокатил телегу между двух мощных кольев, обозначавших вход, и очутился на погосте.
Трава тут не росла, почва представляла собой плотный желтоватый песок. Справа от импровизированных ворот стоял одноэтажный домик, а прямо напротив них, в глубине «города», возвышался большой деревянный помост — почти копия эшафота, на который мне довелось взойти в ангаре в качестве палача, только без затянутой ширмой надстройки, зато со странной дверью, прилепившейся на самом краю дальней от меня боковой, продольной стороны прямоугольной платформы и навешенной таким образом, что эта «дверь» открывалась в воздух, в… никуда! Дверь чётко вырисовывалась на фоне ярко-синего неба с лениво плывущими по нему лёгкими белыми облачками.
