— А-а, Лапец, — успокоился Глут. — Лапец — босой конец. — Он хихикнул и пробормотал себе под нос: — Чудаки эти карлики. От горшка два вершка, а концы у них… Как-то мы зашли в одно уютное местечко, где можно получить по маленькой неразбавленного и при случае навешать кому-нибудь по морде, если прежде не успеешь схлопотать сам, — завел он очередную затёртую пластинку. — Мы туда иногда с дружками захаживаем, чтобы, значит, подразмяться. Ну, наши все проходят для начала по первому кругу через Дранка — он обычно сам за стойкой ближе к вечеру: «Два пива — и звездец!». А в нашу любимую забегаловку заплыл в тот вечер какой-то шальной иностранец. По-нашему двух слов связать не может. Пялился, пялился на нас, потом подгребает к стойке и, значит, подзывает Дранка. «Пжальста, — говорит, — мне пиво и два звездеца!». Ну, Дранк так и сполз за стойку, мы его потом еле откачали. Меня даже зло взяло: сколько раз мы хохмили над ним с ребятами, и никогда он больше чем на кислую улыбку не раскалывался. А этот чудак с первого захода перевёл его в партер. Ну, значит, когда мы прислонили Дранка обратно пузом к стойке, он в сердцах нацедил иностранцу по полной, чего за ним отродясь не водилось. Тут уж я сам чуть не рухнул на опилки от такой несправедливости. Пока чудак сосал своё пойло, мы с ребятами проглотили ещё по два пива. Он слез с табуретки, вежливый такой, расплатился новенькими купюрами — это ж надо! — и поканал себе на выход. Тут Жморк нам мигнул — и мы, значит, как бы между прочим потянулись за чудаком. Отвели его потихоньку в укромный переулок и выдали ему, как просил, целых два звездеца! Здорово позабавились! Помню, кошелёк у него был из какой-то редкой кожи. А набит, как сумка у почтальона перед большим праздником. Деньги мы поделили, а лопатник Жморк себе забрал. Вроде как на память. А чудака мы в бак для протухших овощей сунули. Вниз головой. Чтобы, значит, не подглядел, куда мы пошли… — Глут закончил рассказ и, помолчав, сказал: — Вот так, Лохмач! Давай жги костёр, я разрешаю. Только сарай не спали, — он поднёс к моему лицу огромный волосатый кулак. — На моём этапе у эстафетчиков никогда никаких проблем не бывает. И не может быть. Ясно? — Он убрал кулак и пальцем попытался достать до своего пупка. — Желаю приятно провести время! — Глут повернулся ко мне спиной и направился под навес. Пари я сам у себя выиграл: спина у него действительно была волосатая.
Через несколько шагов Глут остановился и стал обшаривать глазами землю, явно что-то ища.
— Куда она запропастилась? — раздражённо буркнул он, распихивая босой ножищей валявшиеся как попало поленья. — У-у, лохматый, — одарив меня уничтожающим взглядом, прошипел Глут, — всю память с тобой отшибло! Посмотри у ящика — может, она там? — приказал он, не объяснив, что искать.
Я послушно обследовал землю вокруг ящика и обнаружил лежавшую неподалёку метровую стальную пластину, раздвоённую на одном конце как змеиный язык.
— Эта, что ли? — я показал железяку Глуту.
— Она самая! — подтвердил он, оставаясь на месте. — Я тебе забыл сказать: каждые полчаса ты должен этой вилкой стравливать давление. Там на крышке есть такой клапан. Видишь без очков?
— Вижу чётко, как в очках.
— Рад за тебя, — облегчённо вздохнул Глут. — Давай работай!
Он шагнул за груду дров и, пока я смаргивал, его и след простыл.
Я озадаченно почесал в затылке, но размышлять над загадкой мгновенного исчезновения Глута не стал: сначала необходимо разжечь костёр, а уж потом спокойно всё обдумать и даже покайфовать у огня. Подкидывай себе изредка дровишки и наслаждайся жизнью. Глут был прав: развести огонь оказалось не так-то просто. Дров хватало с избытком, но толстые поленья не разожжёшь спичками — даже теми знаменитыми, которыми нас снабжают перед выходом на задание. Хотел заглянуть в сарай, найти топор или нож, чтобы настрогать лучинок, — безуспешно: клубок очертил мне зону обитания и не выпускал за её пределы. С тем же результатом закончилась попытка обойти сарай кругом.
Пришлось собирать валявшиеся повсюду щепки и скомканные клочки бумаги. Я напихал бумагу под приготовленные для костра поленья и поджёг. Костёр стал понемногу разгораться. Пока пламя не набрало силу, я продолжал подкладывать щепки и бумагу. Машинально развернув один из смятых клочков, я вдруг понял, какого рода бумагу собирал по двору. Глут использовал её по прямому и последнему для большинства видов бумаги назначению. Я попался на один из его пошлых розыгрышей, на которые он, судя по всему, был большой мастак. Глут поглумился надо мной и вдобавок добился того, что я привел в порядок его двор.
