Но тут я сообразил, что никакой комфорт здесь просто невозможен. Умирание и комфорт несовместимы в принципе, и обстоятельства, в которых я оказался, готовились безжалостно доказать правильность этого фундаментального тезиса. Ведь мне придётся около двух недель — а именно столько можно продержаться без воды — жить рядом с разлагающимся трупом и выносить все сомнительные прелести этого вынужденного сожительства!
И снова лихорадочно заработал мозг, вновь в страхе заметалась душа, ища выход из положения. Я изменил своё мнение и готов был превратиться в безмозглого земляного выползка, только бы не лицезреть гниющего рядом покойника и не торчать в тупом бездействии на одном месте. Но чтобы заслужить право не разделить смертное ложе с «мёртвым мясом», мне предстояло решить трудную задачу. Забравшись сначала в нишу, я должен буду каким-то образом вытащить застрявший труп из щели и пропихнуть его в освобождённую мною дыру.
Я стал прикидывать, как рациональнее провести эту трудную в условиях неимоверной тесноты операцию. Сейчас свежий труп начнет остывать, через некоторое время он окоченеет, и я не смогу справиться с ним. Значит, придётся подождать, пока он разложится, затем разгрести отвратительную трупную гниль, в буквальном смысле слова расчистить путь к свободе, хотя бы к иллюзорной, мнимой. Но в любом случае — попытаюсь ли я перетаскивать труп сейчас, либо буду разгребать его мерзкие останки спустя несколько дней, — я не застрахован от жестокого поражения. Где гарантия, что тело мутанта не вытянуто на несколько метров или даже десятков метров в длину? От не такого уж нелепого предположения я снова впал в отчаяние.
Внезапно в распухшей и плохо соображающей голове пропел тонкий мелодичный звоночек, и через мгновение пробившийся откуда-то извне слабый голос холодно и отчуждённо проговорил:
— Вот видишь, что ожидает тебя, упрямый и неразумный. Этот несчастный, отправленный на Большой Эллипс, мёртв. Но не сострадай перенесшему неисчислимые муки покойнику, а завидуй, что ему было позволено умереть. Тебе же мучения — да какие! — только ещё предстоят, если ты добровольно не отдашь линию своей жизни и судьбы в руки нашего мудрого наставника — Определителя…
Снова тихо и высоко тренькнул колокольчик, и его затухающее эхо висело в затхлом воздухе подземелья необычайно долго — несколько десятков секунд. Затем установилась воистину гробовая тишина, и я вновь обратил затуманенный отчаянием взор на лицо покойника.
От него исходило нечто, наполнявшее меня смутной тревогой. За эскизно проработанным лицом прятались другие, вполне реальные живые лица реальных живых людей, которых я некогда знал. То есть лицо мертвеца являло собой усреднённый, обобщённый портрет практически всех людей, встреченных мною в течение жизни. Часть их нанесла какую-нибудь обиду мне, другим я сам причинил зло, третьи… третьих просто не было. Все, с кем мне приходилось иметь дело, либо подавляли меня и издевались надо мной, либо сами подвергались насилию с моей стороны. Глядя на загородившего дорогу мертвяка, я остро ощущал эту горькую правду.
Тем временем с трупом творились удивительные вещи. Он начал разлагаться и гнить с бешеной скоростью, нарушая все законы природы и подрывая устоявшиеся представления о покойниках. Из его рта потекла отвратительная жёлто-зелёная гнусь, лицо распухло и почему-то покраснело, пористая кожа покрылась мелкими бисеринками пота, словно покойника внезапно поместили в парилку русской бани. Вдобавок ко всему от трупа повалил густой пар, аппетитно пахнущий фирменным бабушкиным студнем.
Я и сам взмок от переживаний и быстро заполнявшего тесную могилу горячего пара. Инстинктивно отпрянул назад, но плотно обжатое холодными земляными стенками тело намертво заклинило в норе, и всё, что мне удалось сделать, — втянуть голову в плечи. Я понял: смерть моя близка. Ещё несколько секунд я боролся с щекочущим ноздри одурманивающим паром, и когда стал задыхаться, нервы не выдержали, и я завопил так громко, дико и страшно, что, казалось, покойник должен непременно проснуться и в страхе уползти прочь, освободив дорогу…
Я открыл глаза и увидел темнеющее небо с бегущими по нему клубами белых облаков, в просветах между которыми начали загораться первые тусклые звёздочки. Я лежал спиной на остывающей земле, затылок покоился на жёстких поленьях. Справа шипел и потрескивал прогоревший костер, синие язычки умирающего пламени облизывали багровые угольки и нехотя гасли.
Рядом горой возвышался Глут. На его лице, подсвеченном снизу красным отблеском мучительно умирающего костра, играла зловещая улыбка. В правой руке он держал двузубую вилку, приподнимая ею головку клапана на крышке несгораемого шкафа. Из клапана с громким шипением вырывалась тугая струя перегретого пара. Растекаясь и теряя напор, пар плотными белыми клубами поднимался в вечереющее небо. Именно эти клубы я поначалу принял за облака. Когда клапан перестал сипеть и окончательно выдохся, Глут убрал вилку, позволив ему сесть на место.
