И увидел то, о чем смутно догадывался: там была не галерея, а всего лишь крохотная глухая ниша, однако же чуть более широкая, чем заткнутые нашими с незнакомцем телами норы. Но выбирать не приходилось: если поднатужиться, заползти в нишу и сжаться в комок, дорога незнакомцу в мою галерею будет открыта. Пропустив его, я смогу продолжить путь туда, откуда приполз он. О том, чтобы каждому из нас повернуть назад, не могло быть и речи — и не только потому, что мы не могли развернуться на сто восемьдесят градусов в слишком тесном лазе. Внутренний голос подсказывал мне, что я ни в коем случае не должен возвращаться назад, иначе меня ожидает неминуемая гибель. В моём положении на такую мелочь, как запрет возвращаться старой дорогой, вряд ли стоит обращать внимание. Главное — пробиться к свободе, к воздуху, к свету.
Мне следовало взять инициативу на себя и попытаться протиснуться в нишу, потому что источающий невыносимый покойницкий смрад человек, судя по всему, был неполноценен физически и психически и к тому же находился в ещё более плачевном, чем я, состоянии. Он сдавленно хрипел, его бледное, как у призрака или мертвеца, лицо заливал обильный пот.
Усилием воли я заставил себя подробно осмотреть его жуткую голову.
И тут меня поразил самый настоящий шок, от которого я стал потихоньку умирать. Я понял, почему голова и лицо человека выглядят столь странно. Ответ напрашивался сам собой: он жил и блуждал в подземелье десятки, сотни, тысячи лет! С годами он ослеп подобно кроту, а его голова приобрела отвратительный облик слепого червя.
Зажатый холодными, молчаливыми и равнодушными земляными стенами, я взвыл от отчаяния. Значит, там, откуда приполз жуткий человек-червь, нет никакого выхода, а если он и есть, то отстоит от места нашей встречи на многие тысячи километров, на несколько световых лет! Проблема выбора встала передо мной во всей жестокости: сзади подстерегала неминучая смерть, дыхание которой я уже ощущал физически, а впереди маячили бесконечные скитания по затхлым подземным лабиринтам и жуткая перспектива превратиться в тупого выродка — полуглиста-получеловека.
Несколько минут я пролежал в глубоком оцепенении, уронив голову на влажный край доски и тупо созерцая мучения человека напротив, которому становилось всё хуже и хуже. Я оказался в буквальном смысле слова загнанным в угол. Обречённость жёсткой шершавой рукой сдавила сердце, трепыхающееся в неосознанном желании прорваться к свету дня. Паника овладела мною. Владея несколькими приёмами выхода из кошмарных снов, я в отчаянии попытался применить их, ухватившись за эту последнюю гнилую соломинку. Всё было тщетно: мне не удалось отделаться от назойливого кошмара и возвратиться в спасительную реальность. Более того, очередное из шедших непрерывной цепью кульминаций прозрений донесло до меня страшный факт: оказывается, я вовсе не спал, а на самом деле существовал в этой жуткой подземной реальности!
Теплившаяся во мне жизнь билась неугомонным пульсом, звучащим как перестук колес безвозвратно удаляющегося поезда: «Не оглядывайся назад, не оглядывайся назад, не оглядывайся назад…» Ситуация требовала действий, и я наконец решился.
Оторвав голову от прохладной, покрытой бледными пятнами плесени доски, я повторно внимательно обследовал нишу, прикидывая, как ловчее забраться туда, чтобы не застрять, и в каком положении устроиться там, чтобы дать беспрепятственно проползти человеку в мою галерею. Я убедился, что задуманное в принципе выполнимо, и уже собирался приступить к осуществлению простого и очевидного плана.
И тут меня бросило в жар: я перестал слышать дыхание человека!
Я пристально посмотрел на него. Его уродливая голова безжизненно уткнулась в полусгнившую доску. В эту кошмарную минуту она показалась мне огромной бесформенной точкой, поставленной в конце моего смертного приговора, начертанного на отсыревших гробовых досках страшного подземелья причудливыми разводами плесени. Итак, человек умер, закрыв своим телом дорогу к моей свободе.
Как ни странно, в первый миг я испытал неожиданное облегчение. Значит, теперь мне не надо тысячелетиями ползать по тесным подземным лабиринтам, постепенно превращаясь в слепого червя. А ведь я страшился даже думать о том, что стану таким, как этот умерший на моих глазах мутант. Разумеется, я тоже умру — это вопрос всего одной-двух недель, — но умру человеком, а не мутантом. Невыносимо жутко медленно угасать заживо замурованным в затхлой дыре, но это лучше, чем закончить жизнь глистоподобным выродком. Так подумалось мне в первые секунды. Оставалось только устроиться поудобнее, насколько позволят размеры ниши, и с относительным комфортом провести последние дни в трепетном ожидании спасительной смерти.
