Разбитый и опустошённый, находясь под впечатлением кошмарного сна, я медленно поднялся с земли, плохо ориентируясь в действительности.
— Забыл ты свои обязанности! — не предвещающим ничего хорошего тоном упрекнул меня Глут, делая шаг навстречу.
Я машинально отступил и едва не угодил в какую-то яму. Глянул под ноги — и увидел круглую чёрную дыру, вызвавшую у меня слабость и головокружение. Дыра была прикрыта положенными крест-накрест длинными поленьями.
Я поднял глаза на Глута. В одной руке он держал вилку, в другой — незажжённый фонарик.
Глут начал медленно приближать вилку к моей шее.
Я судорожно сглотнул и приготовился к самому худшему.
Хищно улыбаясь, Глут продолжал «рапидно-рапирные» игры. Прошло пять секунд, десять… Наконец он громко фыркнул и повернулся к несгораемому шкафу. Отложив вилку и фонарик, Глут достал из карманов широченных штанов рукавицы и, напялив их на свои лапищи, стал обеими руками вращать торчавший из передней стенки штурвал. Затем он взялся за ручку и попробовал открыть дверцу.
— Тьфу ты, чёрт! — в сердцах выругался он, танцуя вокруг раскалившейся ручки как боксёр на ринге. — Горячая, стерва!
С третьей попытки ему удалось открыть странный сейф. Он широко распахнул массивную дверцу и, сбросив рукавицы, нагнулся за фонариком. В воздухе стал распространяться сытный горячий запах, и я подумал, что уже несколько часов у меня во рту не было ни крошки. Я смотрел в сторону сейфа, но здоровенная спина Глута заслоняла обзор.
— Посмотрим, что ты тут настряпал! — плотоядно проговорил Глут, в нетерпении крутя головой.
Глут зажёг фонарик и направил луч внутрь несгораемого шкафа, но я по-прежнему видел лишь его мохнатую, как у медведя, спину. Удовлетворенно хмыкнув, он потянулся за вилкой. Потыкав ею внутри, Глут что-то промурлыкал себе под нос и шумно облизнулся.
— Эй, — позвал он, — полюбуйся на свою работёнку!
Глут посторонился и осветил фонариком внутренности несгораемого шкафа. Мертвенно-бледный луч упёрся в обнажённое тело скорчившегося человека. Оно разварилось и разбухло, приготовленное в буквальном смысле слова на парý в этом чудовищном сейфе, оказавшемся обыкновенной кастрюлей-скороваркой, только очень большой.[1] Посмеиваясь, Глут направил луч на лицо сваренного живьём человека.
Мне будто ударили в спину ножом. Это было лицо незнакомца, умершего у меня на глазах в подземной галерее.
Я не закричал. В бессилии опустился на землю и, безвольно уронив на грудь буйную лохматую головушку, завыл, как степной койот, как обманутый и брошенный хозяином пёс, как те несчастные люди на кладбище, запертые в металлические клетки. Внутри у меня всё сжалось и мелко-мелко затряслось; наверное, я постарел сразу на десять-пятнадцать лет. Как сквозь вату до меня доносилась слюнявая болтовня безнадёжной скотины Глута, вызывая в памяти полузабытое нынче слово «эсэсовец».
— Слышь, Лохмач, да ты, оказывается, прирождённый кулинар! Сроду не стряпал — и так легко сдал экзамен! — Он помолчал, прислушиваясь. — Эй, ты чего, оглох, что ли?
— Заткнитесь! — вяло огрызнулся я. Меня трясло и тошнило.
Сноп света ударил мне в лицо.
— Э-э, дружище, так не годится! — упрекнул меня Глут, не убирая фонаря. — Я к тебе всей душой, а ты…
— Уберите свет, — попросил я, чувствуя неимоверную тяжесть во всём теле.
— Па-а-жалста! — фыркнул Глут, отводя фонарь. — Но учти, чистоплюй: всем у нас уже известно, как здорово ты готовишь человечину!
— Это не я его… приготовил, — тихо откликнулся я, пускаясь в нелепые, постыдные и ненужные препирательства. — Вы же знаете, я спал как убитый. Я развёл костер и сразу заснул. Шкаф не мог нагреться за полчаса. Вы это понимаете? — Я говорил и сам начинал верить, что всё именно так и произошло.
Глут слушал молча, балуясь фонариком.
— Шкаф не мог нагреться за полчаса!!! — заорал я так, что Глут сморщился и протестующе замотал головой. — Дрова подбрасывал кто-то другой, а я спал, понимаете, спал!
— Покричи, покричи — легче станет! — засмеялся Глут.
— Я спал, я спал! — продолжал в отчаянии повторять я.
И тут до меня дошло. Я неуклюже поднялся с чужой, враждебной, ненавистной мне земли и негнущимися ногами сделал шаг навстречу Глуту.
— А-а… Это сделал ты, вонючая скотина, эсэсовец, людоед! — задыхаясь от гнева, бросил я ему в лицо, не заметив, что впервые с момента встречи называю этого ублюдка на «ты».
— Ты мне лазаря не пой! — окрысился Глут. — Наломал дров, а вину валишь на других. Вот все вы такие, эстафетчики!
— Нет, я спал, я спал, — глупо повторял я как заведённый.
— Не спал ты, Лохмач! — веско сказал Глут. — Кого ты хочешь обмануть? — всё больше наглея, издевательски спросил он. — Знай, дурень: у меня на дворе никто никогда не спит.
— А я вот заснул, представляешь? — зациклился я, не выпуская из рук жалкую соломинку, которая не давала мне окончательно утонуть в липком сюрреалистическом кошмаре.
