- Помнишь, мне было лет семь, а тебе, наверное, десять, и мы забрались туда набрать малины, она тогда только-только поспела. Ты сказал, что, если бы мы побежали наперегонки, то ты бы оказался внизу раньше, чем я одолею первый ярд. Я сказал, что это неправда, и мы побежали. Я очень старался, хотя не думал вправду, что смогу тебя обогнать, но мне хотелось хотя бы не отстать от тебя слишком сильно. Ты бежал впереди, так быстро, хотя за плечом у тебя была кадушка с малиной, и мне так хотелось быть таким же быстрым, как ты, таким же сильным, таким же большим... Я так старался не отставать, что не заметил корягу, споткнулся и упал, и расшиб колено, и лодыжку вывихнул. Я плакал, - Уилл слегка улыбнулся, не сводя глаз с подёрнутого дымкой холма, - ревел просто в три ручья, и всю малину рассыпал, а ты сказал, что я сопляк и мямля, и что от меня никакого проку, взял меня на закорки, и донёс до дома. Я тогда думал, какой ты большой и сильный, но ведь тебе на самом деле было трудно меня тащить, я же весил полсотни фунтов, а тебе было всего десять лет.
Он замолчал. Было ещё что-то в этом воспоминании - например, то, что Роберт, дразня его, утёр ему мокрый нос ладонью, и что в волосах у Роберта застряла малина, и Уилл украдкой вытащил её и съел, пока брат, пыхтя, тащил его к замку. Было так много всего в этом воспоминании, и было много таких воспоминаний - не то чтобы сотни и тысячи, нет, вряд ли больше десятка, но каждое из них, Уилл вдруг понял это, было прекрасным.
И он улыбался сейчас, стоя в подёрнутой туманом долине и вспоминая, улыбался и не думал о том, что на всё это скажет его брат. Это и не было важно. Просто он хотел вспомнить сам и разделить с ним эту память, вот и всё.
Он понял вдруг, что умолк и молчит уже давно, и Роберт тоже молчит. Уилл повернул голову и посмотрел в его лицо, тёмное, мрачное, враждебное, но всё равно какое-то неуловимо детское и слегка растерянное. Как будто в глубине души он тоже ещё это помнил. Как будто там, так глубоко, что-то было, и что-то ещё оставалось...
И Уилл сказал:
- Мне жаль, Роберт. Мне правда очень, очень жаль, что так вышло.
Не дожидаясь ответа, он развернул коня и пришпорил его, с места пуская в галоп. И знамёна Вальены были перед его глазами, а Тэйнхайл - за спиной.
Вечером того же дня Уилл сидел в стороне от костра, обхватив колени руками, и смотрел на сторожевые огни замка. Было холодно, и он накинул себе на плечи одеяло, думая о том, что ему не помешала бы пара крепких шерстяных перчаток, потому что у него ужасно замёрзли руки.
Ортандо со своими сержантами сидели в стороне, вполголоса обсуждая план штурма. При иных обстоятельствах все они предпочли бы осаду, но с Риверте в качестве заложника такой вариант исключался. Уилл подумал, что на самом деле не может быть уверен, что тот всё ещё жив. Наверняка он был жив, когда братья Нораны съехались на поле перед замком, но на что Роберт способен в порыве ярости, Уилл знал слишком хорошо. Он старался гнать от себя эти мысли и только потирал ладони, судорожным, механическим и бездумным жестом, тёр до боли, почти до крови, но они всё равно оставались ледяными и никак не могли согреться.
Он уронил взгляд на меч, лежащий на расстеленной попоне вместе с доспехами из Шалле, которые он собирался надеть завтра. Хороший меч, Уилл успел испробовать его во время одного из недолгих привалов, когда попросил капитана Ортандо устроить ему небольшую тренировку. Тот согласился, скептично изогнув бровь, но когда через час они разошлись, обливаясь потом, в тёмных глазах капитана явно прибавилось уважения. Шесть лет с сиром Риверте не прошли Уиллу даром во многих смыслах - вопреки злым языкам, господин граф заставлял своего любовника упражняться не только в постели и не только с разнообразными непристойными приспособлениями. Помимо этого, он учил его ценить хорошую поэзию и хорошее вино, и хорошо одеваться, и думать, и драться. О последнем Уилл сам его попросил, хотя и понимал, что из него никогда не выйдет воина - это был не его путь. Но он знал, что должен уметь постоять за себя, хотя бы ради Риверте, у которого со временем отнюдь не становилось меньше врагов. Уилл хотел снять с его плеч хотя бы часть заботы о его, Уилла, безопасности. Риверте сказал, что это благородное желание будет стоить ему семидесяти семи потов и стертых в кровь ладоней, но Уилл был полон решимости. Ему было хорошо рядом со своим Риверте, чем бы они ни занимались - любовью, стихами, войной.
И кое-чему Риверте его, похоже, всё-таки научил.
- Уильям? Я не помешаю? - раздался негромкий голос из темноты, подёрнутой сполохами сторожевых огней и шелестом ветра в траве. Уилл поднял голову, потом завертел ею, пытаясь прикинуть, на что можно бы предложить сире присесть.
Она разрешила его сомнения, подобрав ноги под себя и усевшись на пятки прямо на голую землю.
- Я хотела сказать, - проговорила она, сложив руки на коленях и глядя ему в лицо, - что там, на поле, вы держались очень достойно. Всё, что ваш брат говорил вам, и то, как вы отвечали... Он гордился бы вами.
