И Уилл вдруг понял, что она, зная о том или нет, любит Фернана Риверте. И его, Уилла Норана, она любит тоже - за то, что Уилл Норан влюблён в её мужа. За то, что, как и она, не оставил его. И их любовь, любовь к одному и тому же человеку, будучи такой разной, сближала их так, как никогда бы не сблизила общая кровь, если бы она текла в их жилах.
Она отстранилась, всё ещё держа ладонь на его щеке, и Уилл, взглянув ей в глаза, осознал, что всё понял верно. Лусиана слегка улыбнулась ему, и ветер забросил ей в лицо прядку, выбившуюся из косы.
- Спокойной ночи, Уилл, - прошептала она и ушла в свою палатку.
Уилл ещё какое-то время сидел на земле рядом со своими доспехами и мечом, сцепив руки на расставленных коленях и пристально разглядывая чёрный силуэт Тэйнхайла, застывший в ночи. Он подумал, не помолиться ли ему, но он не делал этого слишком давно, и совсем забыл все канонические слова - а впрочем, они и раньше вечно вылетали у него из головы в самый необходимый момент. Он давно ни о чём не смел просить бога, зная, что, после всего случившегося, не имеет на это права. Он повторил несколько раз про себя: "Господи, пожалуйста, прошу, помоги нам завтра его спасти", но и эти слова звучали слишком неуверенно, чтобы принести успокоение. Уилл знал, что бог его видит - бог видит всегда своих детей, и нерадивых, неблагодарных детей тоже, и прощает их всех. Он сидел и думал, что должен что-то сделать сейчас, в эту ночь, пока не настало завтра, должен обязательно, и невозможность понять, что же это именно, давила ему грудь. Он сидел ещё час или два, не в силах ни уйти, ни остаться, даже когда за спиной погасли костры и Ортандо скомандовал отбой.
И тогда Уилл понял, что должен делать.
Он забрался в свою палатку, нащупал в темноте сундук, в котором перевозил доспехи и куда, по привычке, бросил банку чернил, пачку перьев и пару листов бумаги. Он всегда так делал, когда они путешествовали с Риверте, и на этот раз поступил так не задумываясь - но теперь понял, что это была судьба, что именно так господь отвечает на его немую молитву. Выбравшись из палатки, Уилл увидел, что тучи рассеялись и на небе вышла луна, большая и яркая, освещавшая долину почти как днём. Уилл отошёл на пару шагов, выбрав то место, где совсем не было тени, сел на землю, расстелив пергамент на деревянной доске для письма, и торопливо смочил кончик пера в чернилах. От нетерпения у него подрагивали пальцы.
"Тэйнхайл, осень 1261 года", - судорожно нацарапал он, а ниже, поперёк всего листа, вывел заглавными буквами: "Сказка о Вальенском Коте".
Шесть лет он безуспешно пытался стать хроникёром Фернана Риверте и вот теперь, кажется, знал наконец, что писать.
Уилл Норан ненавидел войну. Проходя сквозь неё вместе с Риверте и ради Риверте, он ненавидел её чуточку меньше, только и всего.
Ясная ночь перешла в не менее ясное утро, что было на руку защитникам крепости и отнюдь не на руку нападающим. Рассвет застал армию, приведённую Уиллом и Лусианой в Хиллэс, на расстоянии полёта стрелы от стен Тэйнхайла, ощерившихся арбалетами и вёдрами с раскалённой смолой. У вальенцев не было никаких осадных орудий, и Роберт Норан, стоящий на стене под прикрытием толстого каменного зубца, довольно улыбался и недоумевал, как эти глупцы вообще собираются подступиться к Тэйнхайлу. Рашан Индрас, стоящий рядом с ним, его самодовольства не разделял и задумчиво подкручивал ус, глядя на неподвижно стоящее посреди долины войско.
- Чего они ждут? - проговорил он, ища глазами среди вражеских рядов капитана Ортандо.
- Чуда, наверное, - небрежно усмехнулся лорд Норан, с презрением глядя вниз. - У них нет даже катапульт. Стен им вовек не взять. Да они бы ни одного замка на континенте не взяли без своих пушек! Без них они бессиль...
Адский грохот, от которого содрогнулась земля и стена, на которой они стояли, заглушил и поглотил эти слова. В дрожащий рассветный воздух взметнулась туча земли, воды, камней и пыли, и оба - лорд Норан и его руванский союзник, а с ними и стоящие рядом защитники стен повалились с ног, в отчаянии пытаясь ухватиться за что ни попадя. Кто-то простонал: "О, нет... это Вальенский Ад!", кто-то крикнул: "Как же так?!", кто-то в панике завопил: "Спасайся!"
- Тихо! Молчать! - рявкнул Роберт Норан, вскакивая на ноги и шатко цепляясь за зубец стены. Стена стояла на месте, где и была, стояла крепко, только далеко внизу что-то сыпалось и шуршало, будто порода, подавшаяся в оседающей под напором обвала горе.
Роберт Норан и Рашан Индрас, тяжело дыша, взглянули друг на друга.
- Это невозможно, - прохрипел Роберт. - У них не может быть пушек. Только армия императора...
Его прервал второй взрыв, ещё сильней первого. В дыме и грохоте раздался звон вырываемой из ножен стали и раскатистый рёв Индраса:
- Всё вниз! Прочь со стен! Защищать пробоину!
Роберт Норан был прав - это было невозможно.
К несчастью, люди слишком привыкли к тому, что один лишь Фернан Риверте может совершать невозможное.
