По устремленности и остроте социального анализа повесть «Дом на набережной», опубликованная в середине 70-х годов, близка к роману «Исчезновение», прямо примыкает к нему. Это ближайшие литературные сородичи.
Временем действия повесть то совпадает с одной из хронологических ветвей романа (вторая половина 30-х годов, детство героев — и тогда сюжетные мотивы произведений перекликаются, иногда, кажется, чуть не до прямых созвучий), то события в ней уносятся сравнительно далеко вперед, в позднейшую пору, в конец 40-х годов, сосредоточиваясь на судьбе семейства Ганчуков, последышей здешнего уклада, когда прежний «дом на набережной» «уже умер»… Во всех случаях автору в одном не откажешь: нарушить таким произведением атмосферу парадного благополучия середины 70-х годов — это требовало гражданской отваги.
В повести прослежены характеры и пути людей, чье детство и последующая жизнь связаны с этим жилым зданием, в облике которого легко угадываются черты так называемого «дома правительства» на Берсеневской набережной (кстати, здесь прошли детские годы и самого Ю. Трифонова). Среди героев выделяется Вадим Глебов, по прозвищу Вадька Батон, главное достоинство которого состояло в том, что он умел быть «никаким» и потому оказался самым преуспевающим, везучим и пригодным к выживанию среди всех обитателей этого некогда славного, густонаселенного и преуспевающего дома и прилежащих окрестностей. «Он был совершенно никакой, Вадик Батон, — говорится о нем в повести. — Но это… редкий дар: быть никаким. Люди, умеющие быть гениальнейшим образом никакими, продвигаются далеко… Никакие всегда везунчики».
Вадим Глебов — человек дюжинных способностей — талантлив, пожалуй, только в одном — в умении любую ситуацию обратить к собственной выгоде, истолковать в своих интересах. Он не живет, а ежечасно изыскивает благоприятные возможности, не чувствует, а настраивает свои чувства на нужный лад, не любит, а устраивается. Его школьный друг Лев Шулепников, от природы наделенный разнообразными талантами, перед которым высокое положение и служебный ранг родительской семьи открывали с детства все дороги, из-за беспечности и внутренней гордости сгинул, опустился на самое дно жизни. А завистливый чужак в доме на набережной, «низкородный» Вадька Батон, не обладавший и малой долей таких внутренних данных и внешних возможностей, вознесся…
Приспособленчество, нравственное хамелеонство и есть, можно сказать, вторая сквозная тема «Дома на набережной».
«Дом на набережной» вызвал, пожалуй, наибольшее сопротивление в критике из всех повестей «городского» цикла Ю. Трифонова. Охранительные перья заскрипели вовсю. «На обочине жизни», «Прокрустово ложе быта», «Внутри круга…» — лишь некоторые названия откликов и рецензий, появившихся в печати. (Намеренно не упоминаю авторов, дело в тенденции.)
Использовались при этом не только лобовые атаки — измысливались и способы утонченные, хитроумные. Правда, цель обходных маневров чаще всего была все та же: не нравилось идейное содержание, суд художника над действительностью, а речь велась как будто о предметах удаленных, сопутствующих, сугубо эстетических.
Несомненно, пальму первенства в этом отношении могла бы завоевать статья В. Кожинова «Проблема автора и путь писателя (На материале двух повестей Юрия Трифонова)», скромно спрятанная на страницах академического сборника «Контекст — 1977» (М., 1978), которая констатировала «недоразвитие» голоса автора.
С цепкой наблюдательностью выделяя перекличку иных жизненных ситуаций и художественных деталей в «Доме на набережной» по отношению к «Студентам», В. Кожинов своими экскурсами стремился доказать ни больше ни меньше как художественную несостоятельность прозаика зрелой поры, якобы внешний характер проделанной им идейно-творческой эволюции.
«…Действительно плодотворного развития голоса автора… за четверть века писательского пути Ю. Трифонова, — утверждал он, — не произошло. „Эволюция“ оказалась не такой уж глубокой и подлинной». Повесть «Дом на набережной», если верить критику, — это еще одна партия в ту же игру, хотя внешне «с разными козырями» (с. 46–47). Логика утверждений при этом такова: писатель совершил-де крутой поворот, на 180 градусов, и вместо прежней схемы предложил теперь антисхему, то есть, по существу, тоже схему. Это-то и означает «недоразвитие» голоса автора.
Нас будут интересовать не давние критические битвы, а затронутая в них тема — соотношение двух произведений писателя — «Студентов» и «Дома на набережной».
Н. Иванова в своей книге полемизирует с В. Кожиновым. Она восстает против попыток автора статьи окольным путем, удаляясь в сопоставления с книгой начала 50-х годов, прячась за нагромождением отысканных параллелей, перекличек, а то и совпадающих деталей, произвольно вторгаясь в область психологии творчества, принизить и умалить главное — современное общественное и художественное звучание повести «Дом на набережной».