Будильник вздрогнул: «Опять меня бранят!» Он вспомнил ссоры с Петей и подумал, что человек в тюбетейке сейчас швырнет в него пудовым ковром, а старушка натравит собаку. Тогда он встал с лавочки, обхватил живот руками и, переваливаясь, побежал с улицы.
Будильник не умел пользоваться лифтом. В Петину квартиру он поднимался пешком и так устал, что упал около этажерки. Отдышавшись, он разделся и попросил мудреца превратить его снова в обычный будильник. «Что же мне теперь делать, – хныкал будильник, – может быть, вы, сосед, посоветуете?»
Мудрец долго не отвечал. За один день он сказал столько, сколько полагается сказать хорошему мудрецу за всю жизнь. Но то ли ему стало очень жалко будильник, то ли просто нельзя было мудрецу не ответить на вопрос, ибо он произнес еще два слова:
– Перестань обманывать.
Это действительно был мудрый совет. И будильник перестал врать.
Теперь студент Петя не бросает в будильник цветы, не топает ногами и не грозит разделать его под орех.
Дед Иван и его внук Ваня жили на пасеке, ухаживали за пчелами. Дед Иван был совсем старый. Но его глаза смотрели зорко. А руки, хотя и вспухли жилы на них и пальцы плохо гнулись, делали все так ловко, что ни одной пчеле он ни разу крыла не помял. Пчелы знали пасечника, не кусали его. Наверное, они считали деда самой большой, самой трудолюбивой и самой умной пчелой.
Ваня тоже знал пчелиные повадки. И его пчелы не трогали. Возвращаясь из деревни на пчельник, мальчик приносил деду поесть и рассказывал разные новости.
Каждый раз Ваня рассказывал хорошие новости: жизнь кругом была хорошая. Но однажды пришел он с тревожной вестью. В далекой стране, где теплое море с голубой водой, где горы зеленые от подножий до вершин, фашисты решили казнить человека, у которого очень доброе сердце. Мстили ему фашисты за то, что он сражался с ними во время войны. Тогда не удалось поймать его. Схватили они его теперь.
Доброму человеку – а звали его Ко́стас – оставалось жить всего две недели.
Дед Иван и внук Ваня опечалились. Только пчелы ничего не понимали: как светлые капли они исчезали в прозрачном воздухе над лугами и возвращались с тяжелыми сладкими ношами.
– Эх, дед, дед! Достать бы шапку-невидимку… Дошел бы я до той тюрьмы, посбивал бы все замки́. Выпустил бы Костаса на свободу. Да вот беда: нет теперь таких шапок…
Дед Иван долго молчал, а потом заговорил:
– Верно, шапок-невидимок теперь нет. Раньше были – все сносились. Только я тебе, внук, скажу: нынче время не такое, чтобы человек на хорошее дело шел невидимым. Ни к чему это. Если сил у тебя хватит, дам я тебе шапку иную – шапку-храбрецовку. Будешь ты шагать в ней, и все тебя будут видеть. Пока шапку не снимешь, пуля тебя не достанет, сабля не зацепит… Я по себе знаю. Когда я в этой шапке перед врагами появлялся, бежали они от меня в страхе. Маршал мне, бойцу своему, эту шапку подарил…
– Дойду, дед! – обрадовался Ваня. – Доставай шапку скорее!
Пошел дед Иван в сторожку, вынул из окованного сундучка шапку-храбрецовку, надел на внука. Потом обнял Ванюшу и дал последний наказ:
– Смотри, шапку доро́гой не оброни. Беда будет.
Не близок был путь до тюрьмы, где в узкой холодной темнице сидел Костас. Пересек Ваня свою страну. Потом еще две страны – из конца в конец.
По горам, по долинам, по берегу теплого моря мальчик торопился к тюрьме. По дороге он заходил в любой дом, и там кормили его. В одном доме стал он садиться за стол, снял шапку-храбрецовку и хотел повесить ее на вешалку.
– Стой! – закричал хозяин. – Откуда взялась тут вешалка? У меня ее не было.
Замер Ваня с протянутой рукой. Смотрит, а вешалки уж нет. Она будто растаяла.
– Берегись! – сказал хозяин дома. – Это фашист Эсэсовец был тут. Он и камнем, и зверем, и даже человеком может прикинуться, как прикинулся сейчас вешалкой. Его послали за твоей шапкой.
После этого перестал Ваня снимать шапку. Чувствовал он, что Эсесовец идет за ним по пятам.
Тюрьму, где Костас ждал казни, фашисты построили в таком месте, что на сто километров вокруг не было ни души. Деревни, какие близко к тюрьме стояли, они сожгли дотла. Пастухов, охотников и рыбаков прогнали. У тропинок поставили на вышках пулеметы. Около этих пулеметов и началась самая трудная дорога.
Посмотрел мальчик издалека на вышки, дедову шапку поправил и зашагал без страха и сомнения вперед. Увидели его фашисты. Пули, как градовый дождь, ударили. Пыль на дороге подняли. С кустов посыпались сбитые листья. Только надежно хранила Ваню шапка – ни одна пуля его не коснулась. Испугались фашисты: никогда они такого не видали. Кинулись от пулеметов вниз, скрылись в лесу. А Ваня торопился дальше: до казни Костаса оставалось три дня и две ночи.
