но, видимо, болевой порог еще не перейден, поэтому он чувствует все. Он чувствует, как враждебная плоть булыжником продирается вглубь, как ноги сводит короткой судорогой, он судорожно сопротивляется – нет, не он, его тело, мышцы сжимаются от боли, пытаясь вытолкнуть из себя инородный предмет, а его, Райнхолда, здесь больше нет, только губы без остановки шепчут: ненадоненадоненадо. Вглубь – и снова назад, и мелкие мошки мельтешат перед глазами, и снова вглубь, и снова назад... эти движения оставляют внутри тела тонкие и раскаленно-острые иглы боли, с каждым движением бьющие куда-то глубоко, под самое солнечное сплетение, так что дыхание заходится и к горлу подкатывает тошнота. Райнхолду кажется, что он видит себя со стороны, время замедляется и каждая секунда длится вечность, как больно, господи, за что, пусть это закончится, как больно, пусть это только скорее закончится... закончится... закончится...
Но эти размеренные движения длятся бесконечно долго. Убийственно долго. И застревает в глотке задавленный полукрик-полустон.
Я убью себя, – говорит Райнхолд чуть позже, глядя перед собой остановившимися глазами. – Я убью себя, и ты меня не сможешь остановить...
Ты-то? Да у тебя силенок не хватит, ты же слабак, тряпка... ты слишком хочешь жить. – Локквуд ухмыляется. Нет, не ухмылка, мерзкая гримаса на лице. – Впрочем, если и расхочешь – тогда твой Свен отправится следом за тобой.
Только вот ему будет гораздо хуже, чем тебе. Уж поверь, я об этом позабочусь...
#
Начальник охраны любил, очень любил доводить его до мольбы. Он делал это, каким-то образом не позволяя Райнхолду даже потерять сознание: «А вот это было бы слишком просто, Раен...» Короткие передышки между ударами, боль, не переходящая какой-то смертельной грани – но все время танцующая по лезвию этой грани. И это могло длиться часами, вытягивая все силы из тела и души, понемногу лишая разума и воли к сопротивлению. Заставляя почти ждать унизительной развязки, потому что секс был последним насилием, после которого боль ослабевала, и завершался очередной эпизод этого чудовищного спектакля: секс был освобождением.
Эти ночные встречи почти не оставляли после себя воспоминаний, только какие- то обрывки судорожных мыслей и чувств: тягучая влага, стекающая по ногам, горечь собственных слез, хриплое дыхание загнанного животного, черной волной надвигающийся ужас, неумолимо затопляющий сознание. А сутки между тем соединялись обретшими плоть страшными снами, и день за днем жизнь Райнхолда тянулась одним-единственным кошмаром: сегодня или завтра все это
повторится опять. Через некоторое время ему стало казаться, что он уже не способен воспроизвести в памяти август и сентябрь, те первые месяцы за решеткой, когда его жизнь не была отравлена этим страхом.
Самым скверным было то, что Райнхолд никогда не мог угадать, когда он наступит снова, этот «следующий раз». Ожидание было мучительно. От него пересыхало во рту и бросало в дрожь, к горлу подступала поднимающаяся из сведенных судорогой внутренностей тошнота, сердце начинало биться часто-часто и головокружение наваливалось, непреодолимое и страшное, а на лбу выступал холодный пот. Со смешанным чувством ненависти и звериного ужаса Райнхолд каждую ночь ждал, что снова услышит шаги после отбоя и снова увидит Локквуда, будет унижен, растоптан и уничтожен – но не навсегда.
Как у какого-то греческого бога из школьного сборника мифов, того, которому внутренности расклевывал орел.
Иногда шаги так и не раздавались, и он засыпал – беспокойным некрепким сном, и тогда ему снилось детство, всегда только детство и только Германия, далекая, желанная и недостижимая земля.
...вот они с одноклассниками играют в снежки во дворе школы, двор залит нежным медовым светом фонарей, а в сумеречном небе, словно рой крошечных серебристых бабочек, кружатся снежинки. Вокруг каждого фонаря – ореол золотистого сияния, похожий на нимб рождественского ангелочка, вроде тех, что рисуют на ярких и чуть аляповатых усыпанных блестками поздравительных открытках. Райнхолд заливается звонким смехом, бросаясь вдогонку за приятелем, пульнувшим в него особенно крупный комочек снега, оскальзывается, падает, и вдруг – оказывается в своей комнате, сквозь заклеенное переводными картинками окно которой светит яркое зимнее солнце. И тут он внезапно вспоминает, что сегодня за утро, и спрыгивает с кровати, и прямо в пижаме со всех ног бежит в соседнюю комнату, к увешенной серебряными и пурпурными гирляндами елке, нетерпеливо срывает разукрашенную звездами обертку со стоящей рядом коробки и вытаскивает оттуда большого плюшевого медведя, и вскрикивает от восторга – откуда Санте только стало известно, что мягкие игрушки ему нравятся куда больше, чем пластмассовые пистолеты...? А потом он поднимает глаза и видит смеющиеся, счастливые глаза отца, и тот подхватывает его на руки и крепко прижимает к себе, и Райнхолд чувствует, как волна чего-то восхитительно светлого и радостного захлестывает его с головой...
