Это были необыкновенно яркие и теплые сны, после которых, пробуждаясь, не хотелось жить.
Потому что он знал, что прошлое не воскреснет уже никогда. Никто больше не станет дарить ему плюшевых медведей – игрушечное счастье сгинуло вместе с детством, а нелюбимые Райнхолдом пластмассовые пистолеты превратились в настоящие.
...и привели его в ад.
Самые страшные сказки – это сказки, которые приходят к нам наяву. Даже если когда-то наяву они казались нам прекрасными сказками.
#
Райнхолд не понимал еще, что его встречи с Локквудом были одной бесконечной схваткой, продолжавшейся раунд за раундом. Не понимал, что схватка эта калечила не столько тело его, сколько сознание. Он еще не понимал даже, насколько ему достался азартный противник. Эта неравная борьба длилась месяц за месяцем – день через два или через три, а иногда и подряд. Октябрь подошел к концу, наступил промозглый пасмурный ноябрь.
Жаловаться было некому. Это на свободе жертвы всегда правы, и общество охотно берется их защищать. Райнхолд не знал, догадывалась ли тюремная верхушка о забавах начальника охраны. Наверное, если и догадывалась, то предпочитала смотреть на них сквозь пальцы. Локквуд, должно быть, всегда состоял на хорошем счету. Он ведь и правда умел держать дисциплину, при нем никто пикнуть не смел на перекличках или вечерних обходах. Ну а что такое заключенный? Номер камеры да запыленное личное дело в сейфе. К кому ему обращаться с просьбами о помощи, кто ему поверит? Да и кому из осужденных вообще в голову придет жаловаться на надзирателей? Кому охота впадать в немилость у тех, кто имеет над тобой такую чудовищную власть...?
Нескольких месяцев, проведенных за решеткой, Раену с лихвой хватило, чтобы понять: у охраны существует масса возможностей проявить эту власть. Иногда для этого используются обычные дубинки, как у полицейских – железо в резине. Треснуть такой посильней по ребрам – и сломаются кости, ударить в поддыхало – и человек потеряет сознание. Впрочем, существует масса способов вернуть его к жизни посредством той же дубинки... Есть еще тайзеры, электрические шокеры, с виду такие безобидные и напоминающие детскую водяную пулялку. Они предназначены для того, чтобы парализовывать на расстоянии. Но Раен не раз видел, как охранники прижимают их к голой коже. И человек как подрубленный падает на землю, корчится от страшной боли, иногда даже не имея сил кричать. А тюремный усмирительный стул? Каждый офицер, если ему не понравилось что-то в поведении заключенного, имеет право использовать эту жесткую пластиковую конструкцию со множеством ремней. Она официально даже не считается инструментом наказания – в протоколах пишут, что стул используют единственно для того, чтобы не дать заключенному причинить вред себе и другим. Чтобы достичь этой благородной цели, человека привязывают к нему за запястья и лодыжки. Норма наказания – шесть часов, шесть часов с перетянутыми локтями и согнутыми в коленях ногами, и когда заключенного отвязывают, он обычно не может ни пошевелить пальцами, ни даже удержаться на ногах без посторонней помощи. Под утро таких возвращают на места, иногда проводя мимо камеры Райнхолда. Волокут, держа с двух сторон – шатающихся, полупарализованных, почти разучившихся ходить. А Вилли Тейлор рассказывал, что иногда к стулу привязывают на восемь, десять, двенадцать часов – когда на спор, когда от скуки. Заклеивают рот, не кормят и не отпускают даже в туалет. А потом тело увозят в морг, снабжая странным, научно звучащим объяснением причины смерти:
«позиционная асфиксия»...
Если Локквуд из-за него потеряет свое место или свой авторитет, он найдет массу способов привести свои угрозы в исполнение. И тогда Свену будет плохо. Раен знал это наверняка.
...но ему всегда хватало сил сказать «ненавижу».
Это тогда он начал писать – в бессознательном стремлении спастись хоть как- нибудь от этого кошмара, выплеснуть все страхи и боль на бумагу и посмотреть на них со стороны, как на чужое. Он писал по-немецки, мучительно заставляя себя вспоминать этот язык – чистый и светлый язык детства, ни одно слово которого ни хранило в себе следов той грязи, горечи и злобы, которые выплескивались в речь, когда он говорил по-английски. Раен писал обо всем, что приходило в голову, принуждая себя восстанавливать в памяти всю свою жизнь – только бы не думать о южном блоке «А» и о дежурной комнате, не ощущать в груди той свинцовой тяжести, которая мешала дышать и холодила под ложечкой. Это бегство в прошлое сделалось его навязчивой потребностью – Раену казалось, что в нем заключается единственное его спасение.
