А днем он жил своей обычной тюремной жизнью, каждое утро смутно удивляясь тому, что еще способен на это. Собственное тело раз за разом доказывало ему – способен. Лишние несколько шрамов – не помеха работе. Лишь измученная плоть напоминала о себе тоскливой, мучительной болью, когда он шагал. «А чтобы ты не забывал обо мне до нашей следующей встречи...» Слепой страх перед очередной ночью отравлял мысли – понемногу становящийся привычным каждодневный страх. Не за себя, нет. За Свена. Свена, который не дал когда-то сдохнуть от одиночества и тоски на нью-йоркской окраине. Который всегда помогал, чем мог. Всегда готов был поддержать словом и делом.
А страх за себя, как ни странно, понемногу стал пропадать.
Оказалось, человек способен пережить многое, о чем раньше и думать боялся. И жить дальше, дальше...
#
[под черной обложкой]
«До того, как я получил кличку Джерман, меня называли по-разному. В одиннадцать лет у меня было прозвище Белка. Еще в Германии. Ну, за то что по деревьям хорошо лазил. А Роберт любил называть меня Ренни. Ему почему-то казалось забавным так коверкать мое имя. Я знал это, потому что, произнося его, он всегда улыбался. Обнажая желтоватые зубы. Из которых один верхний рос чуть криво. Получалась такая трогательная, почти детская беззащитность. Роб был молчаливый и постоянно сутулящийся. В вечных очках в нелепой пластмассовой оправе. С не по-детски толстыми линзами. Мы с ним познакомились осенним днем. Серым и пасмурным. Так не похожим на золотые осенние дни в Боппарде. На Роба тогда крупно наехала парочка ниггеров на пару лет старше него.
А я за него заступился. Это было недалеко от здания школы. В таком пыльном замусоренном дворе. Безлюдном. Мрачном. Со слепыми пятнами окон в темных стенах шестиэтажных кирпичных домов. На дворе стоял семьдесят восьмой. Я только-только переехал в Америку. И еще не слишком хорошо понимал язык.
Просто криков, доносящихся из подворотни, было достаточно, чтобы разобрать, что именно там происходит.
Я не знаю, за что его били. Может быть, за то, что отличник. Или за то, что он лучше других выступил на школьном вечере. Или за то, что он испанец. А может – и вовсе без причин. Ну просто ради куража. И подтверждения собственной крутости.
Это я сейчас так пишу, а тогда я бросился в драку сразу же, как делал это всегда. Не задумываясь. В один миг преисполнившись жуткой ярости к этому миру, в котором так легко стать изгоем. К городу, где все меряется на деньги да на силу собственных кулаков. К лицемерию. К бедности. К этим черномазым верзилам.
Которые какого-то хрена возомнили себя самыми сильными. Просто потому, что их было много.
Позже Нью-Йорк научил меня никогда не бояться бить первым. Ну, потому что если не ударишь ты, то ударят тебя. Это один из главных законов уличной жизни. Тогда я и не подозревал, что такой закон мне придется соблюдать не только в школе и во дворе. Он распространится на всю мою жизнь. Потому что взрослые люди – те же дети. И они играют в те же игры, что и дети. По тем же правилам.
Они отличаются от детей только тем, что бить научились больнее. Вот так вот...
В общем, это и несложно оказалось. Один из них замахнулся на меня. Просто нырнуть ему под руку. Я же ниже. А потом кулаком по затылку. А потом оглушить и пихнуть навстречу остальным. Ну, мы с Робом оба, конечно, наполучали тогда синяков. Но черные сочли за благо убраться восвояси. С наивозможно презрительным видом. Как только до них дошло, что в драку ввязался еще один участник. Ну а я остался сидеть на коленках около веснушчатого мальчишки с такой цыплячьей шейкой. И разбитым носом. А потом помог ему подняться. И найти раздавленные чьим-то ботинком очки.
И вот с тех пор Роберт стал ходить за мной как привязанный. Все пытался чем-то отблагодарить. Это внимание льстило. Немного забавляло. Льстило, потому что я считал себя старше и сильнее. Мне отчасти нравилось ощущать себя таким.
Забавляло, потому что на самом деле я был еще совсем ребенком. И не научился ценить такие благодарности. А в глубине души я завидовал Роберту. За меня бы никто вот так не заступился. Я никому не был нужен настолько сильно. Даже собственным родителям. Никто ведь не заступался за меня, когда меня бил отчим. А он бил по-взрослому. В живот и в поддых. И по лицу. А потом по ночам я тайком вытаскивал пудру из маминой сумочки. И бежал к зеркалу. Изо всех сил стараясь стереть со щек следы этих ударов. Они казались мне ужасно стыдными. И унизительными.
